Читаем Скрябин полностью

Успех был несомненный. Были отдельные свистки, но они заставили остальную часть публики еще громче вызывать автора. «Скрябин — композитор, которому есть что сказать и передать о своих идеях, теории жизни и философии, — напишет рецензент, — у него смелые, свободные и массивные оркестровые сочетания; он способен, молод и полон энтузиазма; его музыка чрезвычайно интересна и оригинальна».

Впечатление, оставленное симфонией, было действительно значимым. Русский посол во Франции пишет письмо композитору, фраза из которого будет повторяться многими: «На войне у нас поражения, а в искусстве — победа». Позже, в начале июня, придет письмо и от Сафонова: «Только что окончил чтение первой части твоей симфонии и хочу от всей души обнять тебя, дорогой мой». В конце августа придет и отзыв Глазунова: «Все это время изучаю твою III симфонию, которая мне чрезвычайно нравится; многими эпизодами я с жаром увлекаюсь. Ужасно хотелось бы услышать ее, но непременно в очень хорошем исполнении». И все же самое любопытное мнение о симфонии прозвучит — спустя три года — из уст ее первого дирижера, Артура Никита: «Это, конечно, очень интересное произведение, но совершенно не русское, к тому же очень длинное». Отзыв о «длительности» понятен: Никиту было нелегко за три репетиции добиться хорошего звучания вещи, все три части которой идут без перерыва. Мнение о «нерусскости» — лишнее свидетельство того, что Европа готовилась услышать у любого русского композитора. Как не вспомнить замечание самого Скрябина, брошенное Беляеву: «Неужели я не русский композитор только оттого, что не пишу фантазий и увертюр на русские темы?» По внешним признакам в музыке Скрябина было, действительно, много европейского. Но еще больше в ней было от русской утопии, — от древнерусского «Сказания об Индийском царстве» или от народных поисков «Беловодья».

В день премьеры симфонии, вечером, уже после ужина Александр Николаевич с Татьяной Федоровной отправились было домой, но композитор был слишком возбужден. Он стал расспрашивать кучера, где бы еще можно было посидеть. Уже в кафе-ресторане заказал шампанского, попросил гарсона выпить вместе с ними и вдруг заговорил о своих мечтах: написал симфонию, каких еще не было, но замыслил большее — произведение, которое станет всеобщим праздником, которое соберет все народы. Гарсон поддакивал, допив бокал, одобрил странного композитора: «Воп bourgeois!» Казалось, должна была наступить пора отдыха и успокоения. Но торжеством его «состязание с музами» окончиться не могло. И ответ не замедлил явиться. Сначала близкие Скрябину люди — и Вера Ивановна, и Татьяна Федоровна — были взбудоражены известием о его возможной дуэли с Ас-трюком. Но денежный вопрос (Скрябину концерт принес только убытки) быстро разрешился. Дуэли «не случилось». И все же удар судьбы лишь поначалу принял вид фарса. Следом — пришла трагедия: летом умирает дочь Римма.

Как странно совместились эти события: творческий триумф и жизненная катастрофа. Симфония встречена и с восторгом, и с отдельными свистками, но чувствовалось: так встречают рождение произведения, которому суждена долгая жизнь. Его ребенку судьба отмерила, увы, другие сроки.

* * *

Стоит, для начала, обратиться к воспоминаниям подруги Веры Ивановны[75]. Из них встает образ чудовищного, себялюбивого и беспечного по отношению к семейному долгу композитора, фурии-злодейки m-lle Шлёцер, завлекшей его в свои сети, и страдалицы — законной, брошенной жены.