Читаем Скрещение судеб полностью

А у Мура записано в дневнике:

«Сегодня 29 марта 1940 г. Мы с мамой получили новую затрещину: утром мать встретила на улице Серафиму Ивановну (упр. д/о), которая сообщила, что теперь мы должны платить в два раза больше, чем раньше. Конечно, мама этого платить никак не может. Тогда С.И. позвонила в Литфонд и там сказали – пусть платит за одного человека и получает на одного. Теперь мы будем ходить в дом отдыха и брать пищу на одного человека и делить между собою. Итак, наше общение с пребывающими в доме отдыха прекратилось: будем брать еду на одного человека и есть дома. Не быть нам за столом со всеми… Мне-то лично наплевать, но каково-то маме!»

Так в конце марта кончилась для Марины Ивановны «вся совместность», то есть – знакомства, встречи, разговоры. Она пишет: «Жаль – для Мура, для себя – не очень…» А Мур: «Мне-то лично наплевать, но каково-то маме!..» А в общем-то им обоим совсем не наплевать! И помимо той обиды и унижения, которое Марина Ивановна испытывает, приходя на кухню за одной порцией еды (о чем она потом будет не раз поминать), Дом писателей для Мура был хоть каким-то развлечением в деревенском однообразии голицынского бытия. А для Марины Ивановны – отвлечением от тягостных мыслей, от скудности и нудности, от отгороженности жизни за тем «куриным двориком!». Хотя бы иллюзия совместности была…

Апрель и май Марина Ивановна проводит все там же, на Коммунистическом проспекте, в доме Лисицыных.

Есть майское письмо к Вере Меркурьевой.

Дорогая Вера Меркурьева,

Не объясните равнодушием: всю зиму болел – сейчас еще хворает – сын, всю зиму – каждый день – переводила грузин – огромные глыбы неисповедимых подстрочников – а теперь прибавилось хозяйство (раньше мы столовались в Доме отдыха, теперь таскаю сюда и весь день перемываю свои две кастрюльки и переливаю – из пустого в порожнее: если бы – из пустого в порожнее!) – кроме того, не потеряла – а погребла Ваше письмо с адресом, только помнила Арбат, а Арбат – велик.

О Вашем знакомом. Я поняла, что это писатель, приехавший в писательский дом – жить, и рассчитывала встретиться с ним вечером (мы иногда заходим туда по вечерам), а когда мы пришли – его там не оказалось, т. е. оказалось, что он нарочно приезжал от Вас и тотчас же уехал. Вышло очень неловко: я даже не предложила ему чаю.

Буду у Вас (т. е. – надеюсь быть) 12-го, в выходной день, часам к 11-ти – 12-ти утра, простите за такой негостевой час, но я в городе бываю редко и всегда на мало, и всегда столько (маленьких!) дел.

10-го июня собираюсь перебраться поближе к Москве, тогда авось будем чаще встречаться – если Вам этого, после встречи со мной, захочется.

Итак, до после-завтра!

Сердечно обнимаю.

Непременно передайте Вашему знакомому, что я очень жалею, что его тогда – так – отпустила, но мне было просто неловко задерживать его, думая, что он торопится раскладываться и устраиваться.

Объясните ему.

29 мая письмо к Ольге Мочаловой. И хотя цитатами из этого письма я тоже уже пользовалась, но считаю нужным привести его целиком: