Кто стал бы монархом, если бы был обречен вечно принимать толпы идиотов! Я быстро справилась со своими обязанностями и вернулась домой более или менее уставшей и с отвращением ко всему происходившему на церемонии, – и на следующий день я обнаружила, что мой дебют обеспечил мне положение «ведущей красавицы»; иными словами, теперь я была официально выставлена на продажу. Это действительно то, что подразумевается под бытностью дебютантки – это причудливые термины аукциониста-родителя. Теперь моя жизнь проходила в примерке нарядов, фотографировании, «посиделках» с начинающими модными художниками и смотринах у мужчин с целью вступления в брак. В обществе было ясно понято, что я не продавалась ни под каким предлогом кроме определенной суммы дохода в год, – и цена была слишком высока для большинства потенциальных покупателей. Как же мне надоело постоянно выставляться на брачном рынке! Какое презрение и ненависть воспитывались во мне к низкому и жалкому лицемерию моего окружения! Вскоре я обнаружила, что деньги являются главной движущей силой любого социального успеха, что самых гордых и высокопоставленных особ в мире можно легко собрать под крышей любого вульгарного плебея, у которого оказалось достаточно денег, чтобы накормить и развлечь их. В качестве примера этого я вспоминаю женщину, некрасивую, отцветшую и косоглазую, которой при жизни ее отца разрешалось получать на карманные расходы всего полкроны в неделю вплоть до ее сорокалетия и которая, когда ее отец умер, оставив ей половину своего состояния (другая половина досталась незаконнорожденным детям, о которых она никогда не слышала, ведь он всегда изображал из себя образец безупречной добродетели), внезапно превратилась в первейшую модницу и преуспела, благодаря осторожным интригам и беззастенчивому подхалимству, в том, что собрала под своей крышей некоторых из самых высокопоставленных людей страны. Несмотря на то, что она была некрасивой и заурядной, ей было под пятьдесят, и она не обладала ни изяществом, ни остроумием, ни интеллигентностью, только благодаря своим деньгам она приглашала герцогов королевской крови и титулованных особ вообще на свои обеды и танцы – и, к их стыду, они действительно принимали ее приглашения. Я никогда не могла понять такого добровольного унижения со стороны людей с действительно хорошими связями – это не значит, что они на самом деле испытывали недостаток в еде или развлечениях, потому что и того, и другого у них в избытке в любое время года, – и мне кажется, что они должны были бы подавать лучший пример, нежели толпами ходить на развлечения к заурядному, скучному и уродливому ничтожеству лишь потому, что оно случайно обзавелось деньгами. Сама я никогда не посещала ее дом, хотя у нее хватило наглости пригласить меня, – более того, я узнала, что она пообещала моей подруге сто гиней, если ей удастся убедить меня хоть раз появиться в ее комнатах. Ибо моя слава «красавицы» в сочетании с моей гордостью и исключительностью придали бы ее вечеринкам престиж, больший, чем могли бы обеспечить даже члены королевской семьи, – она знала это как и я; и, зная это, я никогда не снизошла бы до того, чтобы удостоить ее хотя бы поклоном. Но хотя я получала определенное удовлетворение в отмщении за чудовищную вульгарность парвеню и выскочек, я сильно устала от однообразия и пустоты того, что светские люди называют «развлечениями», вскоре заболела нервной лихорадкой, и для перемены обстановки меня отправили на несколько недель на побережье с моей юной кузиной, девушкой, которая мне очень нравилась, потому что она была такой непохожей на меня. Ее звали Ева Мейтленд – ей было всего шестнадцать, и она была чрезвычайно хрупкой – бедняжка умерла за два месяца до моей свадьбы. Мы с ней и сопровождавшая нас горничная отправились в Кромер, и однажды, сидя вдвоем на утесах, она робко спросила меня, знаю ли я писательницу по имени Мэйвис Клэр? Я сказала ей «нет», после чего она протянула мне книгу под названием «Крылья Психеи».
