Читаем Скиталец полностью

- Но ты ведь не псих. А травма головы - с кем не бывает? В конце концов, ты можешь работать в компании моего отца.

- А что я, интересно, буду там делать? - я еще толком не знал, что это за компания, но догадывался, что это как-то связано с издательством.

- По крайней мере, на русском направлении ты справишься с любым вопросом.

Я был рад, что обо мне так думали. Да, быть офицером СС было еще почетно, но уже не престижно. И останься я в этом мире надолго, я наверняка бы основательно подумал об ее предложении. Но первым делом тогда бы следовало налечь на немецкий...

***

С работой и отпуском все прошло на редкость удачно. Так что, кажется, никто ничего не заподозрил. Ну а некоторая странность - так что еще можно было ожидать от человека, перенесшего травму головы!

Хорошо, что со мной был любящий человек.

Не могу точно сказать, возникли ли у меня к ней чувства , но с ней было на редкость легко и хорошо.

И вообще с каждой минутой пребывания в этом мире он мне нравился все больше. Пожалуй, и его я бы предпочел своему собственному. Однако один червь все же непрерывно грыз мое сердце. Как русский душой, я не мог смириться с нашим поражением. Я даже рискнул поговорить об этом с Алисой.

- Знаешь такое стихотворение Лермонтова.

Оно называется "Баллада"?

- Что-то не припомню.

- Слушай:

В избушке позднею порою

Славянка юная сидит.

Вдали багровою зарею

На небе зарево горит.

И люльку детскую качая

Поет славянка молодая:

"Не плачь, не плачь. Иль сердцем чуешь,

Дитя, ты близкую беду.

О, больно рано ты тоскуешь.

Я от тебя не отойду.

Скорее мужа я утрачу.

Не плачь, дитя, и я заплачу.

Отец твой стал за честь и Бога

В ряду бойцов против татар.

Кровавый след - его дорога,

Его булат блестит, как жар.

Вон видишь, зарево краснеет.

То битва семя Смерти сеет.

Как рада я, что ты не в силах

Понять опасности своей.

Не плачут дети на могилах

Им чужд и стыд, и страх цепей.

Их жребий зависти достоин.

Вдруг стук, и в двери входит воин.

Брада в крови, избиты латы.

"Свершилось!" - восклицает он,

"Свершилось. Торжествуй, проклятый!

Наш милый край порабощен.

Татар мечи не удержали.

Орда взяла, и наши пали."

И он упал и умирает

Кровавой смертию бойца.

Жена ребенка поднимает

Над бледной головой отца.

"Смотри, как умирают люди,

И мстить учись у женской груди".

- Не нравишься ты мне в последнее время, - сказала она, прерывая долгое нервное молчание - Это вообще или в частности? - Конкретизировал я.

- Конечно в частности, - ответила Алиса, целую меня в щеку. - Но с твоими мыслями у тебя могут быть неприятности. Конечно наш новый фюрер это не Адольф Гитлер, но все же не стоит будить лихо.

- Я согласен. Но пока я говорю это только тебе, своей жене.

Она улыбнулась.

- А я вот с тобой не согласна. В конце концов, мы победители, и какое нам дело до этих славян. Я - немка, ты - тоже ариец.

- Ты забываешь про наших с тобой матерей. Они обе славянки.

- Оставим этот разговор, - подытожила она, - а то - рассоримся!

Да, за время пребывания в этом мире сей разговор был первой большой глупостью. Однако я все же надеялся, что не фатальной. И, кроме того, в силу последних событий, я был уверен, что долго здесь не продержусь. О своем же сменщике из другого мира я, извиняюсь, не подумал.

***

Второй раз к этому разговору мы чуть было не вернулись уже в Москве, где пребывали проездом в мой родной город. Когда электричка везла нас от аэродрома в город, мы проезжали мимо нового православного кладбища, и какой-то мужик вспомнил слова Некрасова о выносливости русского народа, который "вынес и эту дорогу железную, вынесет все, что Господь ни пошлет". На этот раз вскипел я, но вовремя взял себя в руки.

- Не стоит вести крамольные разговоры в присутствии офицера СС, ответил ему я. - Сегодня я добрый, со мной жена-красавица, но все же не стоит...

В голове же звучало:

"А, может, она начинается со стука вагонных колес, И с клятвы, которую в юности ты ей в своем сердце принес."

Никогда не думал, что могу оказаться оккупантом в родной стране. Все мое естество противилось этому. Ведь как бы то ни было, и какая бы национальность не стояла в моем паспорте, я чувствовал, что это плохо находиться среди врагов великого народа, давшего мне все. Даже если этот самый народ "создал песню, подобную стону, и духовно навеки почил".

Теперь я понимал, как ощущали себя те редкие "телезвезды" моего мира, совесть у которых не полностью атрофировалась.

"Я к окошечку стою робко, Я прошу принять в заклад душу", - всплыли в памяти слова А. Макаревича.

Может кому-то покажется странным, но в хитросплетениях моих мыслей песни всегда играли не последнюю роль.

Составляющие их ассоциативные образы составляли как бы проторенную тропу... Но это уже совсем другой разговор, и я не буду утомлять им читателя.

***

Перекусить мы отправились, как вы можете догадаться, в то самое кафе. Не знаю, странно это или нет, но в этом мире оно тоже было писательским, и Алиса хорошо знала и его, и его хозяина.