Терри уселся у окна, ожидая, пока ему принесут заказ. Он уставился на улицу, следуя вековой традиции, отхлебывая чай из чашки. Он провожал взглядом прохожих. Головы их были опущены, тела намокли. Две блондинки, выбежавшие из магазина, завизжали, очутившись в луже, а затем рассмеялись ярко-красными от губной помады ртами. Терри вновь мерещилась Эйприл, на этот раз постаревшая. Она только что вышла из ванной, обернутая в синее полотенце, вода капала на ковер с ее обнаженного тела, когда она прошествовала перед ним. Она была прекрасной в юности, но с возрастом стала еще лучше. Это была любовь с первого взгляда, их страсть не угасала ни на миг. Терри и Эйприл — вместе навсегда. Они были созданы друг для друга. Все так говорили. Она была мертва уже десять лет, и несмотря на новые надежды лучше ему с тех пор так и не стало. Он чувствовал грусть и пустоту. Это совсем на него не походило. Он отбивался, как мог, пытаясь думать о поджарках. Во рту появилась слюна. Молния озарила улицу, и Терри вновь отсчитал секунды перед ударом грома.

Любовь и ярость

Вспыхнул зеленый свет, и Рэй попытался было пролезть в первый ряд, но забарахлила передача. Он повторил попытку, затем еще раз, сильнее, налег на рычаг — третий, четвертый раз, — пытаясь сохранять спокойствие. Голова раскалывалась, лицо покраснело. Он вспомнил о старикане на заднем сиденье и стиснул зубы, поборов желание разбить руль вдребезги. Обливаясь кровью и потом, он сражался с рычагом, сердце бешено стучало, в ушах раздавался протяжный звон.

Папаша Сингера разобрался бы с неполадкой. Именно он обслуживал большую часть машин фирмы за сравнительно небольшую плату. Но последнее, что сейчас собирался сделать Рэй, — это заплатить за новую коробку передач, и плевать на задержки на дорогах. Он кормил двух прекрасных дочек и сварливую жену, платил за свою комнату в Хэнсам Мэншионз. Что-то шло не так. Он тяжело работал, отдавал свое время фирме, как никто другой, но едва сводил концы с концами. Гудки машин, двигавшихся в соседнем ряду, усиливали давление в черепе. Это тупое нытье в голове подбивало его разорвать что-нибудь или кого-нибудь на части. Слишком громкий гудок заставил его посмотреть в зеркало заднего вида. Вежливостью здесь и не пахло: оскорбительные гудки продолжались три или четыре секунды. Дождь прекратился. Рэй пронзал взглядом грязное лобовое стекло «Ниссана», стоящего позади. Наконец-то ему полегчало.

Двое мужчин в «Ниссане» выкрикивали оскорбления и трясли головами, их тонкие губы скривились в презрительной усмешке: они намекали на то, что машина Рэя сломалась. Рэй ненавидел насмешников. В свое время он раздавал удары направо и налево и избавил кое-кого от лишних зубов, но он никогда не насмехался. В насмешке было что-то нездоровое. Она выдавала что-то большее, чем простая злоба, чем даже ненависть. Насмешка отдавала шутовством. Когда водитель «Ниссана» вновь ударил по гудку, на лице Рэя появилась довольная улыбка: злоба претворилась внутри него из яда в лекарство. Он почувствовал тепло, словно вонзил зубы в знаменитые поджарки своего дядюшки — разновидность тяжелой пищи, которая помогает, когда нужно снять похмелье или когда тебя просто задрала жизнь.

Убедившись, что его машина стоит на нейтрале, Рэй заглушил двигатель и выбрался на свет божий, вываливая свою тушу высотой под два метра. Гиены в «Ниссане» мгновенно притихли, увидев, как к ним приближается полтонны скинхедовых мышц. Водитель уставился на огромный череп, выбритый до блеска, подвижные голубые глаза блестели внутри мраморных впадин, челюсти шевелились. Монстр доктора Франкенштейна заслонил собой солнце. Парень явно пересмотрел телевизор: в его воображении отчетливо вставал неандерталец, волочащий камнеобразные кулачища по лесистой равнине. Человек-«Ниссан» поднял руки вверх, обреченно сдаваясь, а его пассажир отвернул лицо.