Читаем Сходство полностью

– Мертвый ребенок, – пробормотала я, и от этих слов меня холод пробрал до самого нутра. – Что-нибудь им про это известно?

– Немного. Не знаю, все ли они правильно рассказали, – как услышишь, сама поймешь, – но если они хоть отчасти правы, то история скверная. Для тех, кто живет в “Боярышнике”, ничего хорошего.

Он помолчал.

– И что? – подстегнула я. – Эти люди мне не родственники, Сэм. И из героев истории наверняка я никого не знаю, разве что она произошла в последние полгода, а это вряд ли. Если прадед Дэниэла что-то натворил сто лет назад, мне от этого ни холодно ни жарко. Честное слово.

– Вот и отлично, – сказал Сэм. – По версии ратоуэнцев – есть там кое-какие расхождения, но сути это не меняет, – давным-давно некий юноша из “Боярышника” соблазнил девушку из Глэнскхи, та забеременела. Такое, конечно, не редкость. Да только девушка не собиралась ни в монастырь, ни замуж за беднягу из местных, пока беременность не стала заметной.

– Молодец девочка, люблю таких, – сказала я. Ничего хорошего начало не сулило.

– Увы, этот самый Марч твоего мнения не разделял. В ярость пришел, он-то хотел жениться на богатой англо-ирландской красотке, а тут его планы летели к чертям. Девушке он объявил, что не нужны ему ни она, ни ребенок. Ее уже на всю деревню ославили: мало того что понесла вне брака – по тем временам позор, – так еще и понесла от одного из Марчей… Вскоре ее нашли мертвой. Повесилась.

История наша хранит немало подобных случаев. Большинство похоронены, лежат тихо, как прошлогодняя листва, или превратились в баллады и сказки на ночь. А эта всплыла через век с лишним, проросла темным семенем, дала побеги-ножи, и заалели плоды – капли крови в листве боярышника. Облокачиваться на ствол стало вдруг больно, кора колола спину.

Я затушила сигарету, а окурок сунула обратно в пачку.

– Есть доказательства, что все так и было? – спросила я. – Не считая страшилок об усадьбе “Боярышник” для ратоуэнских ребятишек?

– Нет. Поручил паре практикантов в архивах покопаться – ничего не нашли. А в Глэнскхи тамошнюю версию никто мне не расскажет. Там предпочли бы, чтобы это скорей забылось.

– Но кто-то не забыл, – сказала я.

– И чем раньше я его вычислю, тем лучше, в общем, собираю информацию обо всех жителях Глэнскхи, надо проверить, кто подходит под твой портрет. И, прежде чем приступать к допросам, неплохо бы выяснить, чем этот наш неизвестный недоволен. Но не знаю, с чего начать. Один из ратоуэнских парней сказал, дело было при его прабабке, а та до восьмидесяти дожила. Другой божился, что это случилось еще в девятнадцатом веке, “вскоре после Великого голода”, но… не знаю. По-моему, для него чем древнее, тем лучше, запросто сказал бы, что дело было еще при Бриане Бору[22], если бы думал, что я поверю. В итоге получаем промежуток между 1847-м и 1950-м, и сузить его не удается.

– Вообще-то, – сказала я, – могу попытаться. – От этих слов на душе стало гадко, я почувствовала себя предательницей. – Дай мне день-другой, попробую узнать поточнее.

Сэм, чуть выждав, понял: в подробности я вдаваться не собираюсь.

– Здорово. Если хоть что-то найдешь, будет отлично. – Он сменил тон, добавил почти застенчиво: – Слушай, хотел тебя спросить кое о чем – давно, еще до всей этой истории. Я тут подумал… За всю жизнь я ни разу в отпуск не ездил, только однажды в детстве меня возили на каникулы в Йол. А ты?

– Во Францию, на лето.

– Это к родственникам, не считается. Я про настоящий отпуск, как по телику, – на пляже валяться, плавать в маске, пить коктейли до посинения, и чтобы в баре смазливая певичка распевала “Я буду жить”.

Я поняла, к чему он клонит.

– Какой ерунды ты насмотрелся?

Сэм засмеялся.

– “Открываем Ибицу”. Видишь, до чего я опускаюсь, когда тебя нет рядом?

– Тебе лишь бы на девиц с голой грудью поглазеть, – сказала я. – Мы с Эммой и Сюзанной еще со школьных лет мечтали поехать, да так и не собрались. Может, этим летом.

– Но у них же у обеих дети, так? Значит, труднее будет вырваться. Я вот думал… – И опять та же боязливая нота. – Раздобыл парочку проспектов от турфирм. В основном об Италии, знаю, ты любишь археологические памятники. Съездим с тобой в отпуск, когда это все кончится?

Мне было совершенно не до того.

– Звучит заманчиво, – ответила я, – и спасибо за идею, ты чудо. Вернусь домой, тогда и решим, хорошо? Я ведь не знаю, сколько мне здесь куковать.

Наступило неловкое молчание, я поежилась. Ненавижу причинять боль Сэму, это как пнуть добродушного пса, который в жизни никого не цапнет.

– Уже больше двух недель прошло. Мэкки, по-моему, сказал, месяц…

Фрэнк всегда говорит то, что ему выгодно. Спецоперации могут тянуться годами, и пусть это не тот случай – обычно речь об организованной преступности, а не о единичном убийстве, – все равно почти наверняка этот срок он взял с потолка, лишь бы Сэм отстал. А мне так даже хотелось, чтобы дело затянулось. Тоска одолевала при одной мысли о возвращении в Дублин, о Домашнем насилии, уличных толпах и деловых костюмах.