Читаем Сходство полностью

– Она без ума от мыльных опер. А там, если сын провинился – вон из дома. Визжала, будто ее режут: “О мальчиках подумай!” – то есть о братьях. Не знаю, может, боялась, что я их совращу, надругаюсь над ними, но я сказал – жестоко, конечно, но ты понимаешь, – я сказал: не бойтесь, ни один уважающий себя гей к вашим уродцам с капустной грядки не подойдет на пушечный выстрел. Тут все и полетело в тартарары. Я бросался словами, она – чем под руку попадется, уродцы с капустной грядки раз в кои-то веки отложили свои игровые приставки и прибежали посмотреть, из-за чего сыр-бор, она их пыталась выставить из комнаты – боялась, наверное, что я прямо здесь на них наброшусь, – они развопились… И отец сказал, что лучше мне уйти из дома, “на время”, так он выразился, но мы оба знали, что это на самом деле значит. Он меня отвез на вокзал, дал мне сто фунтов. На Рождество. – Джастин расправил пищевую пленку, постелил на траву, а сверху положил бутерброд.

– И что ты делал? – робко спросила я.

– На Рождество? Сидел безвылазно у себя в квартире. Сто фунтов потратил на бутылку виски. Жалел себя. – Он криво улыбнулся. – Да, зря я вам не сказал, что я в городе. Но… наверное, гордость не позволила. Никогда в жизни меня так не унижали. Знаю, ни один из вас не спросил бы, но вы наверняка про себя задавались вопросами, слишком уж вы все проницательные, себе же во вред. Кто-нибудь из вас точно бы догадался.

Он сидел на траве поджав колени, ноги вместе, и брюки у него задрались; носки серые, застиранные чуть ли не до дыр, а лодыжки тонкие, мальчишеские. Я протянула руку, взяла его за щиколотку. Она была теплая, крепкая и такая худенькая, что пальцы мои почти сомкнулись на ней.

– Нет, все хорошо, – сказал Джастин, и когда я подняла взгляд, он улыбался, на сей раз по-настоящему. – Все хорошо, честное слово. Поначалу горевал, чувствовал себя сиротой неприкаянным… если бы ты знала, что за мелодрама у меня в голове разыгрывалась… Но я об этом и думать забыл, с тех пор как появился дом. Не знаю даже, почему заговорил об этом.

– Это все из-за меня, – сказала я. – Прости.

– Ничего. – Кончиками пальцев он ласково коснулся моей руки. – Если ты правда хочешь связаться с родителями, то… не мое это дело, так? Я вот к чему: все мы неспроста решили забыть о прошлом. И не я один. Раф… ну, ты слышала, как он с отцом разговаривает.

Я кивнула:

– Папаша у него урод.

– Рафу, сколько я его знаю, поют по телефону одну и ту же песню: ты жалкий, никчемный, перед друзьями меня позоришь! Сдается мне, его с детства шпыняли. Отец его невзлюбил чуть ли не с рождения – знаешь, так бывает иногда. Он мечтал, что у него родится здоровый олух, будет в регби играть, лапать секретаршу, блевать возле ночных клубов, – а родился Раф. Вот он и отравил Рафу жизнь. Ты его не видела на первом курсе: тощий, ершистый, обидчивый донельзя; слово ему скажешь – башку снесет! Мне он даже поначалу не очень-то нравился. Терпел его из любви к Дэниэлу и Эбби, а они говорили, он парень что надо.

– Он и сейчас тощий, – заметила я. – И ершистый. Если он не в духе, лучше держаться подальше.

Джастин покачал головой.

– Да нет, сейчас он в миллион раз спокойней, чем был. А все потому, что о своей жуткой семейке больше не думает, а если и думает, то реже. А Дэниэл… он при тебе вспоминал хоть раз детство?

Я покачала головой.

– И при мне тоже нет. Знаю, что родители у него умерли, но не знаю, когда, от чего и что с ним было потом – где он жил, с кем и все такое. Мы с Эбби как-то вечером напились до чертиков и стали придумывать, какое у него могло быть детство: Дэниэл – маугли-хомячий выкормыш или рос в стамбульском борделе, а может, родители его – цэрэушники и попали в лапы КГБ, а Дэниэл спрятался в стиральной машине и спасся… Смех смехом, но ведь не могло его детство быть счастливым, раз это тайна за семью печатями, верно? Ты тоже тот еще конспиратор… – Джастин стрельнул на меня глазами. – Но я хотя бы знаю, что ты болела ветрянкой, училась ездить верхом. А про Дэниэла ничего такого не знаю. Ничего.

Только бы не пришлось показывать искусство верховой езды!

– И наконец, Эбби, – продолжал Джастин. – Эбби тебе рассказывала когда-нибудь про мать?

– Урывками, – ответила я. – В общих чертах.

– На самом деле все еще хуже. Я ее мать видел – курсе на третьем, тебя еще не было. Сидели мы как-то вечером у Эбби, и тут пришла ее мать, стала в дверь ломиться. Она была… В общем, страсть божья! Одета, как… не знаю, то ли она и впрямь проститутка, то ли… Явно под кайфом, и все орала на Эбби, но я мало что разобрал. Эбби ей что-то сунула в руку – наверняка деньги, а ты знаешь, ей вечно самой не хватает, – и выставила за дверь. Она бледная была как мертвец, наша Эбби, я думал, в обморок хлопнется. – Джастин глянул на меня с тревогой, сдвинул на нос очки. – Не говори ей, что я тебе рассказал.

– Конечно.