Читаем Скалаки полностью

Толстый медик в огромном парике скоро явился. Мокрый плащ он оставил в передней. Чтобы попасть сюда, ему пришлось пересечь двор. Покидая свою комнату, доктор ворчал, но теперь он низко кланялся и спрашивал высокородных господ, чем он может им услужить.

Развеселившиеся дворяне предложили ему вина. Он охотно выпил и, узнав о желании господ, начал повествование, пересыпая свою речь латинскими словами и выражениями. Ученый доктор Силезиус, помимо медицины, занимался также генеалогией, особенно генеалогией князей Пикколомини, чем и заслужил расположение графини Франкенберг Он знал на память родословное дерево и все семейные связи этого рода. Он и сейчас с увлечением рассказывал о далеком прошлом гораздо пространнее, чем это было нужно, и только после настоятельного требования ротмистра приступил.

— Князь Лаврентий Пикколомини, сын Франца, — начал свой рассказ доктор, — взял в жены знатную Анну Викторию, графиню Коловрат-Либштейнскую, от которой имел пятерых детей; старшим из них был сын Ян Вацлав, младшей — дочь Катерина, в замужестве графиня Франкенберг. Ян Вацлав был огорчением своих родителей. Уже в юности он отличался странностями, любил проводить время в глубоких рвах, окружающих крепостные стены, в отдаленных переходах, в покоях замка и в старой библиотеке. Но чаще всего он тайком спускался в подвалы. Там, согласно преданию, некий Колда из Жампаха и Находа скрывал свои жертвы, особенно женщин. Ян Вацлав взбирался на башню, залезал в низкие страшные темницы за толстыми стенами замка. Он был неразговорчив и упрям. А когда вырос, отправился путешествовать. Вернулся Ян Вацлав таким же суровым и диким. Часто он уединялся в зале, где висели портреты предков и Альбрехта Валленштейна. С матерью он был сух, не доверял ей. Ходили слухи, что его преследует навязчивая идея, будто мать хочет избавиться от него, чтобы поместья перешли к младшему брату Норберту. Этим объясняли его странное отношение к матери. Он никому не верил. Однажды, увидев своего наставника Юнгблута, который выходил из покоев княгини, он набросился на него и чуть не убил. Говорили, что мать в самом деле довела Яна до помешательства. Затем пошел слух о предстоящем приезде краевой комиссии, которой было поручено расследовать это дело. Князь Ян Вацлав, видимо, тоже узнал об этом. Он все больше уединялся, побледнел, похудел, почти не выходил из своих покоев, а если и выезжал куда-нибудь, то видел, что люди избегают и побаиваются его. Возвращаясь домой, он впадал в буйство. Напуганные слуги, не раз им битые, слышали, как князь бегает по залу и громко разговаривает сам с собой.

В ноябре 1720 года прибыла комиссия, которая признала князя Яна Вацлава умалишенным и временно передала управление поместьями его матери. Княгиня по приказу комиссии должна была держать сына в его покоях под наблюдением двух иезуитов.

Ян Вацлав, у которого отобрали оружие, сначала вел себя спокойно и только иногда приходил в исступление; тогда он кричал и расточал проклятия, а монахам приходилось звать на помощь слуг. Однажды он убежал от своих сторожей и приказал трясущимся от страха слугам втащить на крепостной вал пушки и стрелять из них по замку, но тут же, словно опомнившись, умолк и впал в глубокое раздумье. И снова в течение нескольких месяцев он вел себя смирно, но когда семнадцатого апреля 1721 года, около трех часов ночи, обитатели замка были разбужены страшной грозой, повергшей их в ужас, то вместе с разверзшимися небесами вновь вспыхнула ярость Вацлава. Гроза была необычайной силы. Город Наход, замок и вся окрестность сотрясались, казалось, наступает конец света. Собаки выли, скотина ревела, страх охватил даже самых храбрых. Иезуиты, проснувшись, немедленно кинулись на поиски князя. Бормоча псалмы и молитвы, движимые предчувствием недоброго, они поспешили в фамильный зал. Двери в него были распахнуты. Несмотря на раннее утро, там было еще совсем темно. В зале, украшенном портретами предков, стоял князь Ян Вацлав. Вспышки молнии освещали его высокую тонкую фигуру в темном одеянии. Он давно выбросил напудренный парик, не причесывался и не брился. Его бледное лицо обросло черной бородой. Воздев руки к небесам, он горящим взором смотрел в окно, за которым бушевала гроза. Временами сквозь грохот бури слышался его рыдающий голос.

— Не моя вина… месть… род… изменники! — доносились до монахов отдельные слова.