Читаем Сивилла полностью

Если бы не Денни, Сивилла наверняка не выдержала бы этого унижения в школе, где из-за проблем с математикой ее оценки резко упали. Без Денни Сивилла не выдержала бы и непрестанных обвинений матери: «Да ведь ты прекрасно знала таблицу умножения, знала ее наизусть. Ты просто делаешь вид, что забыла. Ты плохая девочка, плохая». Без Денни было бы невозможно выдержать бурные выяснения отношений с матерью по поводу выбывания из списка лучших учеников школы, регулярно публиковавшегося для всеобщего обозрения в «Корнерс курьер». «Ты всегда там была, — жаловалась мать. — Я не знаю, что мне делать, если окажется, что у меня тупой ребенок. Ты же все соображаешь и поступаешь так только назло мне. Ты плохая, плохая!»

Хотя Сивилла не пересказывала всего этого Денни, она чувствовала, что он каким-то образом все понимает. Сивилла ощущала такую близость с Денни, что иногда ей даже хотелось поговорить с ним о том, почему время такое «забавное», и о том, как она внезапно обнаружила, что ей одиннадцать лет и два месяца, хотя ей не исполнялось ни десяти лет, ни одиннадцати. Но в конце концов, говорить об этом было слишком больно даже с Денни. К тому же сдержанность Сивиллы возросла, когда ей припомнилось, что несколько лет назад она высказала эту мысль матери и та саркастически рассмеялась и проворчала: «Бога ради, почему ты не можешь вести себя как другие дети!» И все равно, несмотря на насмешки матери и боязнь рассказывать об этом Денни, Сивилла знала: время ведет себя странно.

Тем не менее порой Сивилла была способна забыть о странном, постоянно актуальном предмете — времени, когда сидела на ступеньках, болтая с Денни, или когда они играли на террасе и он сооружал для ее кукол шекспировские костюмы, превращая Пегги Энн в Порцию, Норму — в Розалинду, а безымянную куклу-мальчика — в шута из «Двенадцатой ночи». Таким же чудесным образом Денни умел превратить посещение вечеринки из ужаса в удовольствие. В то время как вечеринки в прошлом, на которые она ходила лишь по настоятельному требованию матери, остались забытыми, те вечеринки, которые они посещали вместе с Денни, запомнились навсегда.

Когда Сивилла была вместе с Денни, она забывала о том, что в противном случае ей пришлось бы гулять в одиночестве. А она была одинока. По утрам она старалась не выходить из дома до тех пор, пока не убеждалась, что поблизости не видно никого из ее одноклассников. После занятий она слонялась возле стола, ожидая, пока уйдут все остальные дети. Когда она шла по Мэйн-стрит, выполняя какое-нибудь поручение матери, ей приходилось на протяжении одного квартала переходить через дорогу шесть-семь раз, чтобы избежать встреч со своими земляками. Отвернувшись от всех остальных, она повернулась к Денни. Денни, не отгораживаясь барьерами от остальных детей, раскрылся Сивилле так же, как она ему. Сивилла и Денни, конечно, предполагали, что поженятся, когда достигнут подходящего возраста. Сивилла была твердо уверена в том, что, когда это случится, время перестанет валять дурака.

Однажды в ветреный октябрьский день Сивилла и Денни сидели на ступеньках крыльца, и Денни как-то боязливо сказал:

— Сивилла, мне нужно кое-что сказать тебе.

— Что? — тревожно спросила Сивилла, уловив его тон.

— Понимаешь, — продолжил Денни, — мой отец… ну, он купил бензоколонку в Вако, в Техасе, и… ну, мы переедем туда жить. Но ты приедешь ко мне в гости. Я тоже буду приезжать. Мы будем встречаться.

— Да, — ответила Сивилла, — будем.

Вечером Сивилла сообщила Хэтти Дорсетт о том, что Денни навсегда покидает Уиллоу-Корнерс. Хэтти пожала плечами и сказала, растягивая слова:

— Что ж, папе в любом случае не нравилось, что ты проводишь так много времени с этим мальчишкой. Папа считает, что тебе слишком много лет, чтобы играть вместе с мальчиками.

Когда Сивилла передала Денни слова матери, он тихо ответил:

— Твоя мать специально это сказала, чтобы сделать тебе больно.

Сивиллу удивили его слова.

Следующий месяц, пока семья Денни готовилась к отъезду из Уиллоу-Корнерса, выглядел как отсрочка приговора; они словно бы старались оттянуть миг расставания. Между Сивиллой и Денни ничего не изменилось, за исключением того, что их общение стало более интенсивным, поскольку они сознавали, что время истекает. Это было то же самое чувство, которое Сивилла испытывала во время своих мимолетных посещений бабушки.

В конце концов настал день разлуки. Сивилла, сидя с Денни на ступенях крыльца, которое так часто служило ареной их дружеского общения, была тихой и сдержанной.

— Ты приедешь ко мне в гости, — напомнил Денни.

— Приеду, — обреченно согласилась Сивилла.

— Мы будем видеться, — повторил Денни.

— Будем видеться, — эхом отозвалась Сивилла.

Денни встал, чтобы идти. Сивилла продолжала неподвижно сидеть.

— Ну, Сивилла, — начал он, — значит…

Ошеломленный нахлынувшими эмоциями, не в силах закончить фразу, он умолк и наклонился к сидевшей молча Сивилле. Он быстро поцеловал ее в щеку, отпрянул, развернулся и поспешил прочь.