Читаем Система Ада полностью

Индивидуальное стрелковое оружие образца 1891 года при всей своей древности было удобным, приятно, черт побери, облегающим контуры плеча, руки, щеки, как подушка с матрасом. После школьных занятий начальной военной подготовкой Мише иногда снилось, что он держит сам ложащийся в ладонь пистолет, идет навстречу какой-то опасности и хорошо себя чувствует. Или целится из винтовки. Но главное не цель, а само прицеливание, облагороженное приличным поводом объятие с оружием. Как бывает приятнее ожидание оргазма, а не сами секунды завершения.

Толкователь снов Фрейд считал оружие символом полового члена и почему бы не принять подобное мнение за истину? В этих жестких объятиях, в этих сурово пахнущих машинным маслом ручных манипуляциях не было ничего гомосексуального, скорее было нечто сродни онанизму. Средство эротической агрессии, направленное не на продолжение рода, а наоборот. Интересно, встречался ли крайний тип сексуальных преступлений — изнасилование женщины заряженным ружейным стволом?

Женщинам, должно быть, оружие не снится. Сегодня проклятый каинов грех свершался не во сне, а наяву. Сегодня в поединке со смертью он случайно победил. Сегодня он лишил жизни человека, собиравшегося сделать то же самое с ним. Девятиграммовая свинцовая дура легко все решила. Миша Шмидт стал убийцей. Теперь он, наверное, никогда не сможет сыграть на сцене роль, никогда не напишет никакой хорошей строчки. Убийцы должны убивать дальше или каяться. Или все-таки плюнуть и жить дальше?

Он не хотел, не мог отдать Чайковскому трехлинейное средство эротической мужской агрессии. И когда все-таки отдал, упал в обморок.

Его быстро привели в чувство. Он снова стоял в строю и чувствовал, как это, оказывается, удобно — стоять в строю.

Капитан со звездочкой Героя Советского Союза на уди и майорскими звездочками на погонах обвел Шеренгу удавьим взглядом особиста и произнес:

— К борьбе за дело Зотова будь готов? — произнес почти по слогам, точно припечатывал каждое слово кнопкой, но на последнем кнопка погнулась и получилась неуверенная интонация.

— Всегда готов, — нестройно прогудела шеренга.

— Мое имя капитан Галактионов. Я буду командиром вашего экипажа до окончания расследования дела капитана Волкова, допустившего преступную трусость в бою, измену зотовской партии и родине, выразившуюся в позорной сдаче дудковским оккупантам стратегически важного участка фронта, а также недопустимых огромных потерях в живой силе и технике. Мне стало известно, что в ваши ряды проникло немало матерых дудковских шпионов, прошедших специальную подготовку по диверсиям и провокациям. Условия военного времени не позволяют нам заниматься скрупулезным выявлением предателей и вражеских агентов в вашем экипаже, поэтому все раненые, находящиеся сейчас в госпитале, будут расстреляны после выздоровления, а вы будете расстреляны немедленно. Равняйсь! Смир-р-рна! Напра-во! В столовый грот на ужин шагом марш!

Что такое? В одуревшей от этой жизни голове мысли метались, как пули в темном штреке. Ужин вдруг дают. Хотя, впрочем, обед провоевали. Но как совместить ужин с расстрелом? Здесь принято казнить на сытый желудок? Или во время еды? Фу, как грязно. А может быть, пища будет отравленной? Или расстрел показательным? Или это станет шоу, вроде кордебалета, для прочих ужинающих героев?

Плененным мозгам уже не хватало сил выскочить из этого круга идиотизма. Они лениво размышляли: что будет сначала — расстрел или ужин, а ноги покорно переступали — топ, топ.

На ужин была перловка с тушенкой и галетами. Запивалось все это теплой желтоватой водой.

Перед отбоем объявили новое построение. Капитан Галактионов убийственно зыркнул по двум шеренгам смертников и торжественно отчеканил:

— Мое имя капитан Галактионов. Я буду командиром вашего экипажа до выздоровления раненного в неравном бою капитана Волкова, представленного к награде. Вашему экипажу предоставлен отдых. Завтра заступаете на дежурство в родильное подразделение военно-полевого госпиталя для оказания медицинской помощи. Хотя… всё.

На сегодня лучше всего было отказаться от попыток что-либо сообразить.

Сон был исполнен духоты, отчаяния и страха. У людей в темной пещере светились тела в самых уязвимых местах — грудь, живот, голова. Фосфоресцирующие колобашки метались во все стороны. Миша нещадно и с удовольствием колол в них штыком. Некоторые гасли, но взамен появлялись все новые и новые. Они теснили его, разряжались в него штыковыми разрядами. И деваться было некуда, только прыгнуть в воду. Там почему-то стало легче дышать.

Потом он с Катей оказался на берегу моря. Над ними было настоящее вечернее небо. Гаснущее красное солнце садилось в тучу. Море свободно шевелило мокрыми ласковыми волнами. Катя была голая. Она кокетливо вздрагивала, когда вода достигала ее сосков. Миша звал ее плыть, но она боялась.

Наутро они опять узрели капитана Галактионова. Миша шепнул Савельеву: