Читаем Сирены полностью

Она застонала, изнемогая от наслаждения, и в тот же миг почувствовала на позвоночнике прикосновение упругих женских грудей.

Оторвав пылающие губы от жадного рта Джэсона, она обернулась и увидела прямо перед собой смеющееся, охваченное вожделением лицо Люси. Оно было так близко, что Люси понадобилось чуть наклонить голову, чтобы поцеловать подругу. Дайна вздрогнула, ощутив прикосновение скользкого, длинного языка и горячее дыхание Люси, и вместе с этой непроизвольной реакцией тела к ней вернулась способность соображать. «Господи! — испуганно подумала она. — Что я делаю?»

С тихим восклицанием она отстранилась от Люси и в следующий миг высвободилась из объятий Джэсона. Он глубоко застонал.

— Нет! — вскричала она. — Нет, нет, нет! — И спрыгнув с развороченных простыней, кинулась бежать из комнаты.

Дайну охватывало чувство стыда всякий раз, когда она вспоминала об этом случае. Не столько из-за того, что это произошло, только из-за мысли о том, что она знала с самого начала, кто забрался в ее постель в ту ночь — знала и хотела, чтобы это было именно так.

Рассердившись на себя, она резко вырвалась из рук Ясмин.

— Правильно! — воскликнула та, ошибочно истолковывая движение Дайны. — Злость намного лучше слез.

— Я уже перестала лить их по кому бы то ни было, — голос Дайны прозвучал странно и неприятно для нее самой.

Ясмин приблизилась к ней и встала рядом. Взгляды их обеих были устремлены в океанскую пучину.

— Да и вообще, что нам оплакивать? Тебе или мне. — Ясмин натянула висевшее у нее на шее полотенце. — Все осталось в прошлом... Все это гнилое дерьмо. И прошлое забыто. — Она вздохнула. — Его вспоминают только у Стены.

Дайна, повернув голову, вопросительно посмотрела на нее.

— Я говорю, — пояснила Ясмин, — о Стене плача. Да-да, не удивляйся. Ведь я наполовину израильтянка... сефарди, точнее говоря. Вот почему у меня такая темная кожа, хотя моя мать француженка, светловолосая и светлокожая. В Иерусалиме, у Стены историю еврейского народа помнят и чтут. — Она положила локти на полированные деревянные перила. Увидев ее свисающие, точно виноградные грозди, груди и плотно облегающие изящные ягодицы трусики. Дайна почувствовала легкое головокружение.

— Я рано узнала, — продолжала Ясмин, — что я хочу, и научилась добиваться своего... всеми правдами и неправдами. Мы, израильтяне, очень упорный народ.

— Тогда, с чего бы тебе испытывать угрызения совести из-за Джорджа? — резко поинтересовалась Дайна. — Ты получали то, чего добивалась. — Говоря это, она сознавала, что злится на саму себя.

Если Ясмин и чувствовала себя задетой, то предпочла не показывать этого.

— В конце концов, я всего лишь человек. — Она улыбнулась. — Мой отец — очень гуманный человек. Он говорил, что стал таким на войне, будучи вынужденным убивать врагов.

— Как по-твоему он стал бы делать это опять? — спросила Дайна. — Я имею в виду убивать.

— Да, — не раздумывая, ответила Ясмин. — Потому что это потребуется для защиты нашей родины. К тому же на поле сражения нет места для гуманности, ибо речь идет о выживании.

Дайна вспомнила Жана-Карлоса и его рассказ о побеге из Марро Кастл. "Мне пришлось задушить охранника, — сказал он без малейшего намека на бахвальство. — Наступил момент, когда передо мной открылась возможность. Всего лишь доля секунды, заметь. У меня не было времени на философские размышления. И вот что я открыл для себя в тот момент: организм человека обладает волей к выживанию. Эта воля сильнее всего остального. Я не говорю о долге или героизме — все это совершенно иные понятия. Я имею в виду состояние за миг до смерти. Твоей, не чьей-то чужой. Организм обладает волей, которая высвобождает все имеющиеся в его распоряжении ресурсы.

«Меня жестоко избивали, и если бы я позволил этому продолжаться, то наверняка умер бы в тот же день. Отказаться от предоставившейся возможности было бы чистым безумием. Это не имело отношения к гуманности. Ни малейшего. Я передал контроль над своим телом животному инстинкту. И он выполнил свою задачу. Ты, Дайна, должна научиться тому же самому. Ты должна не бояться этой части твоего существа».

«Я не знаю, способна ли я на это», — возразила она, вспоминая свою беспомощность много лет назад.

«Посмотрим, — сказал Жан-Карлос, почесывая нос указательным пальцем, на котором виднелись следы шрамов. — Посмотрим».

— Ясмин...

Та обернулась и длинные, иссиня-черные волосы, раздуваемые ветром, задели щеку Дайны.

— Да?

Дайна была на грани того, чтобы спросить ее о том же, о чем когда-то (теперь она не сомневалась в этом) хотела спросить Люси. Однако сейчас, как и тогда, она не могла решиться. Прежний страх приклеил ее язык к небу. Она никак не могла принять эту часть себя; слишком могущественные силы, таившиеся там, только и ждали возможности вырваться на свободу. "Что со мной станет, во что я превращусь, — думала Дайна, — если я спрошу Ясмин: «Ляжешь ли ты со мной в постель?»

Вместо этого она, вытерев лоб кончиком полотенца, поинтересовалась:

— Как насчет ленча? В каюте найдется холодная закуска.