Читаем Сёгун полностью

– Вы… вы останетесь на постоялом дворе сегодня вечером.

После этого он оставил Марико и отправился сделать подробные распоряжения относительно всего обоза. Затем он передал свои обязанности Наге и, напустив на себя притворную суровость, быстро зашагал вниз по берегу реки. Достигнув безлюдного места, скинул одежду, бросился в бурный поток, пренебрегая опасностью, и боролся с течением, пока голова не прояснилась и донимавшая его боль не покинула измученное тело.

Приходя в себя, Бунтаро полежал на песке. Теперь, когда она приняла приглашение, он должен был действовать. Времени осталось мало. Он торопливо оделся, собрался с силами и пошел обратно к черному ходу, который вел в сад, постоял там некоторое время, обдумывая свой план. Он хотел, чтобы сегодня вечером все прошло идеально. Очевидно, что сад был несовершенен, как и постройка – грубое провинциальное подобие настоящего чайного домика. «Ничего, – подумал он, поглощенный своей задачей, – все будет хорошо. Ночь спрячет многие недостатки, а фонари дорисуют недостающее».

Слуги уже принесли заказанные им заранее татами, масляные лампы из керамики и чистили посуду – лучшее из того, что нашлось в Ёкосэ, все совершенно новое, но скромное, вполне приличное, без претензий.

Он скинул кимоно, положил мечи и принялся за уборку. Сначала навел порядок в небольшой гостиной, в кухне и на веранде. Потом вылизывал извилистую тропинку и плиты, уложенные во мху, наконец, камни и окружающий их сад. Он тер, мел веником и щетками, пока все не стало безукоризненно чистым, без единого пятнышка, смирённый трудом, который кладет начало тя-но-ю, когда хозяин должен довести все до полного совершенства. Первым проявлением совершенства считалась абсолютная чистота.

К сумеркам он закончил основные приготовления. Тщательно вымылся, высидел как на иголках ужин и пение у Торанаги, второпях переоделся в более темное платье и поспешил в сад, заперев ворота. Прежде всего он поменял фитили в масляных лампах. Потом тщательно увлажнил плитняк и обрызгал водой деревья, чтобы листва их поблескивала то там, то тут в мерцающем свете, пока маленький сад не стал сказочной страной, где росинки танцуют под теплым летним ветром. Бунтаро поменял местами несколько светильников и наконец, удовлетворенный, отпер ворота и прошел в гостиную. Тщательно подобранные и аккуратно уложенные в пирамиду кусочки древесного угля горели на белом песке так, как и было задумано. Цветы в токономе смотрелись как нельзя лучше. Он еще раз перемыл безупречно чистую посуду. Чайник завел свою песню, и он обрадовался этому звуку, который ему удалось довести до совершенства, разместив на дне несколько кусочков железа.

Все было готово. Первым условием совершенства тя-но-ю признавалась чистота, вторым – полная безыскусность. Последним, и самым главным – то, насколько она подходила гостю или гостям.

Он услышал ее шаги по плитам, потом плеск воды – она окунала, следуя ритуалу, руки в сосуд со свежей речной водой и встряхивала их, чтобы просушить. Три осторожных шага на веранду. Еще два шага к занавешенной двери. Даже она должна была наклониться, чтобы пройти через эту дверь, которую сделали низкой умышленно, чтобы смирить каждого. В тя-но-ю все равны, гость и хозяин, самый могущественный даймё и самый скромный самурай. Даже крестьянин, если его пригласили.

Сначала она оглядела составленную мужем композицию. Он выбрал цветок дикой белой розы и, укрепив его между красными камнями, капнул одну капельку воды на зеленый лист. «Приходит осень, – хотел сказать он тем самым. – Не оплакивай время осени, время листопада и умирания, когда земля начинает засыпать. Наслаждайся временем нового начала, познай прекрасную прохладу осеннего воздуха в этот еще летний вечер… Скоро слеза исчезнет, исчезнет роза – останутся только камни. Скоро исчезнем ты и я – только камни останутся».

Он смотрел на нее, забывшись, растворясь в том близком к трансу состоянии, которое иногда удается пережить устроителю чайной церемонии, обретшему полную гармонию со своим окружением. Она почтительно поклонилась цветку, подошла и села напротив мужа. На ней было темно-коричневое кимоно, прошитое нитками обожженного золота и оттенявшее белизну лица и шеи, темно-зеленый оттенок оби гармонировал с цветом нижнего кимоно, волосы она подняла вверх и ничем не украсила.

– Добро пожаловать! – поклонился он, начиная ритуал.

– Вы оказали мне честь, – ответила она, как предписывала ее роль.

Он подал ей легкий ужин на безупречном лаковом подносе. Все было безукоризненно: положение палочек для еды, прихотливый узор, образуемый ломтиками рыбы на рисе, и несколько завершающих картину, разбросанных в совершенном беспорядке диких цветков, которые он сорвал на берегу реки. Когда с едой было покончено, он поднял поднос – каждое его движение имело определенный смысл, который шел из глубины веков, – и отнес его через низкую дверь в кухню.