Читаем Синьора да Винчи полностью

— И что, эта эпидемия слабоумия уже охватила весь город? — поинтересовался Джиджи Пульчи.

— Слухи, которые мы до сегодняшнего вечера не принимали всерьез, оказывается, давно сделались обыденностью, — ответил Антонио Поллайуоло. — Нам остается только признать, что вся Флоренция ввергнута во власть безумия.

— А отзыв Пико о вчерашней проповеди фактически означает угрозу для жизни каждого из присутствующих, — добавил Полициано.

Все приумолкли, пораженные близостью опасности. Наконец подал голос Фичино.

— Нам необходимо временно отменить собрания Платоновской академии, — произнес он с искренней скорбью, словно сообщая о кончине близкого друга. Все завздыхали, приуныли, но Фичино приободрил нас такими словами:

— Не стоит забывать о том, что невозможно наступить на горло идеям наших великих наставников! Они всегда будут живы в наших сердцах, в потаенных уголках нашей памяти и в тех мыслителях и мыслительницах, что придут после нас.

— Боюсь, этого недостаточно, — произнес Бистиччи, и все со вниманием повернулись к нему. — Если мы хотим сохранить не только наши жизни, но и книги, произведения искусства и древние раритеты, мы должны спрятать их в надежных тайниках…

Собрание одобрительно загудело.

— …но и этого недостаточно. — Наш друг многозначительно примолк, словно давая понять, что не всем его дальнейшие слова придутся по вкусу. — Отныне нам придется и перед Савонаролой, и перед его наймитами, и перед теми флорентийцами, для кого его слова и есть закон Божий, лицемерно исповедовать их же преступный религиозный фанатизм.

Академики гневно выразили свое несогласие.

— Публично отречься от Платона? — вскричал Джиджи Пульчи. — От учения великих классиков?

— Если мы намерены пережить эту истерию, то да, — резко ответил Фичино.

Все молча, словно заковыристую задачу, прокрутили в уме воззвание нашего предводителя.

— Вот что я думаю, — медленно вымолвил Сандро Боттичелли. — Я напишу откровенно богохульное полотно, а потом при всем честном народе торжественно отдам его на сожжение. Всем остальным, как бы тяжко это вам ни показалось, я советую поступить соответственно. Пока суд да дело, пусть Лоренцо и Веспасиано позаботятся о сохранности наших главных ценностей — книг, античных шедевров, — пока ими не завладело сатанинское войско Савонаролы.

— Это будет легко устроить, — сказал Лоренцо, и Бистиччи с ним согласился.

— Вполне возможно, что и этим дело не обойдется, — заметил Пико. — Мы все же философы, и наш отказ от вещественных сокровищ для Савонаролы не так важен. — Он помолчал, очевидно собираясь с духом. — Для его приверженцев мои сочинения, в особенности те, что касаются каббалы и иудейской магии, — презреннейшая графомания, не более того. И в Риме думают так же. Папа Иннокентий обвинил меня в ереси и поручил особой комиссии разобраться с моей «Апологией». Это произведение едва не познакомило меня накоротке с епископами-инквизиторами.

— Позволь начистоту, — шутливо, чтобы немного рассеять тягостную атмосферу, обратился к нему Фичино. — В «Апологии» ты блестяще обосновываешь свои оккультные воззрения. Ярость Ватикана была вполне оправданна…

— Теперь я намерен везде и всюду отказываться и отрекаться от прежних своих взглядов на магию, — не дослушал его Мирандола.

— Пико, не надо, — взмолился Джиджи Пульчи.

Но философ был неумолим:

— Затем я приму схиму в монастыре и удалюсь от света.

В глазах Лукреции блеснули слезы. Лоренцо, казалось, не верил своим ушам. Он посмотрел на меня и тихо произнес:

— Катон, все эти годы соседи наблюдали, как над крышей твоего дома беспрестанно курится дымок из лабораторного очага — и студеной зимой, и жарким летом. Они не раз видели, как поздно ночью к тебе в лавку приходят гости — и я, и прочие. Кое-кто из них наверняка догадывается о том, чем мы там занимались. До сей поры они предпочитали помалкивать — не хотели совать нос не в свое дело, но теперь все стало иначе. Если найдется один и донесет на тебя… Ты алхимик, а в ближайшие годы это звание не принесет тебе добра.

Меня пронизал холод, но мне не хотелось, чтобы остальные заметили, как меня под туникой бьет мелкий озноб.

— Я уничтожу лабораторию, — сказала я.

— Конечно, если только ты хочешь дожить до тех времен, когда твой племянник окончательно возмужает, — согласился Лоренцо.

Собрание спустилось во дворик с колоннами, где все стали обниматься на прощание, не скрывая слез и обещая изыскивать разные хитроумные способы, чтобы извещать друг друга о благополучии каждого члена академии. Боттичелли с Поллайуоло уединились в сторонке, обсуждая какие-то свои планы, а Лоренцо жестом пригласил меня пройти в библиотеку. Я с непередаваемой болью оглядела ее, задаваясь вопросом, доведется ли мне в жизни еще хоть раз увидеть такое великолепное средоточие человеческих познаний.