Читаем Синьор Формика полностью

— Однако, — начал Сальватор, — однако, прежде чем я сдержу свое обещание, я должен поставить небольшое условие, выполнить которое для вас, достославнейший синьор Капуцци ди Сенигаллия, не составит никакого труда. Вы первый композитор Италии и к тому же самый талантливый певец, который когда-либо родился на земле. Я наслаждался знаменитой сценой из оперы «Le Nozze di Teti e Peleo», которую нечестивец Франческо Кавалли похитил у вас подлейшим образом и выдает за свое сочинение. Ежели вы соблаговолите спеть мне эту арию, покуда я буду приводить в порядок инструмент, вы доставите мне самое большое удовольствие, какое только может быть.

Старец состроил сладчайшую улыбку и произнес, поблескивая серыми глазками:

— По всему видно, уважаемый синьор, что вы сами незаурядный музыкант. У вас есть вкус, и вы умеете ценить достойные личности, не то что неблагодарные римляне. Так слушайте же! Слушайте величайшую из всех арий!

Тут старик встал, приподнялся на цыпочках, широко раскинул руки, зажмурил глаза, став при этом удивительно похожим на петуха, который готовится к кукареканию, и поднял такой визг, что стены задрожали и сразу же в комнату ворвались госпожа Катерина и обе ее дочери, уверенные, что эти жалобные звуки вызваны каким-то несчастьем. Узрев кукарекающего старика, они остановились, чрезвычайно пораженные, в дверях, составив таким образом публику, дивящуюся непревзойденному виртуозу Капуцци.

А тем временем Сальватор раскрыл клавикорды, откинул крышку и, взяв в руки палитру, сочными мазками стал создавать на этой крышке самую удивительную картину[28], которую только можно было себе представить. В основу была положена сцена из оперы Кавалли «Le Nozze di Teti e Peleo», но к ней самым фантастическим образом присоединилось множество различных персонажей. Среди них были Капуцци, Антонио, Марианна — такая, какой она предстала на картине Скаччати, — Сальватор, госпожа Катерина с обеими дочерьми — всех трех женщин нельзя было не узнать — и даже не забытый художником Пирамидальный Доктор, причем композиция этой работы была так продумана, а исполнение так гениально, что Антонио не мог скрыть восторга, вызванного вдохновением и мастерством художника.

Не ограничившись заказанной Сальватором сценой, старец в припадке музыкального безумия пел, а точнее кукарекал, и дальше без передышки, пробираясь сквозь кошмарные речитативы от одной душераздирающей арии к другой. Прошло около двух часов, пока наконец он не повалился в кресло почти бездыханный, с побагровевшим лицом. К этому времени Сальватор успел так отработать свой набросок, что все ожило и на некотором расстоянии создавалось впечатление вполне законченной картины.

— Я сдержал обещание насчет вашего инструмента, уважаемый синьор Паскуале, — прошептал Сальватор, склонившись над ухом старика.

А тот вскочил, словно внезапно пробудившись от глубокого сна. Взгляд его сразу же упал на расписанные клавикорды, напротив которых он сидел. Он широко раскрыл глаза, точно перед ними возникло чудо, напялил на парик свою островерхую шляпу, взял под мышку трость, одним прыжком подскочил к клавикордам, сорвал их крышку с петель, поднял ее высоко над головой и, сопровождаемый хохотом госпожи Катерины и ее обеих дочерей, помчался, как одержимый, к двери и вниз по лестнице, прочь, прочь из этого дома.

— Старый сквалыга знает, — сказал ему вслед Сальватор, — что стоит ему отнести расписанную крышку графу Колонна[29] или моему другу Росси, и он мгновенно получит за нее свои сорок дукатов, а то и больше.

Затем оба, Сальватор и Антонио, стали обдумывать план атаки, которую нужно было провести этой же ночью.

Мы вскоре узнаем, что задумали оба хитреца и как им удалось привести в исполнение свой заговор.

С наступлением ночи синьор Паскуале, заперев, как обычно, двери на все замки и запоры, понес отвратительного карлика-кастрата к нему домой. Всю дорогу малыш кряхтел и мяукал и жаловался: мало, мол, того, что, исполняя арии Капуцци, он себе горловую чахотку заработает, а руки обожжены от приготовления макарон, ему теперь еще приходится делать работу, которая не приносит ему ничего, кроме здоровенных затрещин и грубейших пинков, на какие не скупится Марианна, стоит ему только приблизиться к ней. Старик, как мог, утешал кастрата, пообещал ему давать побольше сластей, а так как тот не перестал квакать и сетовать, посулил сшить для него премиленькую монашескую рясу из черного плюшевого жилета, на который карлик заглядывался уже давно. Малыш потребовал в придачу парик и шпагу. Так, торгуясь, они добрели до улицы Бергоньона, где как раз и жил Питикиначчо, кстати, на расстоянии четырех домов от жилища Сальватора.