В комнате ничего не изменилось, все стояло на своих местах. И только на шкафу возле венской лампы Грозев оставил какие-то три книги. Девушка на цыпочках прошла мимо гардероба, но не стала открывать его. В смущении остановилась у стола. Аскетизм обстановки ничего не говорил об образе жизни хозяина комнаты. Жейна машинально поправила кружевную салфетку на шкафу и взяла в руки две книги. Они были на немецком языке. Тогда она открыла третью. С первой страницы на нее глядело знакомое лицо Батюшкова, с волнением Жейна прочла русское заглавие — «Таврида». Уселась с книгой за стол и стала листать ее. Неожиданно из книги выпали какие-то листки и рассыпались по полу. Жейна сконфуженно встала на колени и принялась собирать их. Взгляд ее упал на странную печать, она прочитала заголовок, и буквы запрыгали у нее перед глазами: «Болгарский Центральный революционный комитет…»

Взгляд скользнул вниз. Слова сливались, как в тумане она читала: «…тяжелая тирания на болгарской земле… Начинается борьба не на жизнь, а на смерть… Каждый, кто считает себя болгарином, в чьих жилах течет болгарская кровь…»

За окном вовсю бушевала буря, стекла звенели от порывов ветра. Жейна медленно поднялась с места. Взяла другой листок. На нем крупным четким почерком было написано:

«Список членов комитета в с. Рахманлий, давших клятву 20 октября 1872 года…»

Все волнение, сомнения, мучившие ее в бессонные ночи, отходили куда-то вглубь, уступая место новому, неизведанному еще чувству.

Жейна подошла к окну. Где-то вдали полыхнула зарница. И вдруг пошел дождь — крупный, ликующий. Жейна посмотрела на листки, которые все еще держала в руке, потом приблизилась к шкафу и снова вернулась к окну. Буря постепенно стихала. Темные, рваные облака медленно отступали под напором лучей заходящего солнца. Секунда — и весь холм: крыши домов, окна, эркеры, поддерживающие вторые этажи, — засиял, засверкал, охваченный пламенем заката.

Часть вторая

1

Грозев еще раз внимательно осмотрел мельницу и задул лучину. Во мраке остался мерцать лишь ее уголек. По прогнившим доскам сразу же забегали крысы. Где-то далеко внизу, на дне каменистого ущелья, неумолчно журчал ручеек.

Грозев опустился на кучу камыша. Бруцев уже спал. Сегодня вечером, обессиленные утомительной дорогой, они добрались до этой заброшенной мельницы, где решили переночевать. На завтра здесь была назначена встреча с Дончевым… Борис закрыл глаза, но спать не хотелось. В последнее время он стал испытывать какую-то странную усталость. Хотя это состояние длилось обычно недолго, оно, тем не менее, угнетало Грозева. Он был убежден, что эта усталость — не что иное, как последствие всех неудач, лишений и опасностей, которыми изобиловала его жизнь.

Превратности судьбы по-особому сформировали его характер. Он умел быстро оценить обстановку, выделив в ней то, что могло привести к какому-то решению. А это помогало избежать лишних волнений и колебаний. Грозев признавал единственно реальный мир, существовавший вокруг него.

Сквозь щели просачивался свежий горный воздух. Зарывшись в камыш, Грозев обдумывал все, что ему довелось увидеть в селах за последние несколько дней.

В конце прошлой недели вдвоем с Бруцевым они отправились в Хаджи-Элес и Чирпанский округ. Димитр Дончев поехал в Рупчос. Слухи о том, что на северных склонах Родоп прячутся остатки вооруженных отрядов, становились все более настойчивыми. Однако Пловдив сохранял странное спокойствие. Целых два месяца после совещания в гостинице Тырнева Борис не мог наладить работу. Все, кто хоть как-то участвовал в прошлогоднем бунте, попрятались, притаились. Спасшиеся от темницы, возможно, скрывались в Пазарджике или Зааре или навсегда решили отказаться от мысли о новом бунте.

Накануне восстания Грозев работал в Тырновском революционном округе — в селах Дряновского и Севлиевского краев. Он видел, что в душах простых людей горит огонь, что они полны решимости сражаться за свободу; его coфci венное волнение отражалось в их глазах, и Грозев думал: «Великое таинство — единение человеческих душ…» Ныне же он тщетно пытался увидеть хотя бы отблески того огня в спокойных, равнодушных глазах людей, которые встречались на рынках, площадях и улицах этого сонного города. Что же изменилось — времена или люди?

И все же где-то глубоко в душе Грозев верил, что никто не мог выйти из того пожара невредимым, неопалимым. Несомненно, для освободительной борьбы теперь имел значение лишь конечный результат. Хорошо продуманная акция, ценное сведение и решительное действие значили сейчас намного больше, чем месяцы тайной пропагандистской работы. Тем не менее, верный принципам комитета, Грозев уехал из Пловдива с тайной надеждой, что семена, засеянные апостолами Четвертого округа в душах людей, дадут добрые всходы…