Читаем Синемарксизм полностью

«Тюльпанная лихорадка» Чадвика – мелодрама, в которую вплетено немножко политэкономии. У фильма два очевидных источника. Во-первых, желание повторить успех «Девушки с жемчужной сережкой». Время – место – обстановка почти идентичны. Во-вторых, помните, в «Уолл-стрит-2» Гордон Гекко рассказывает своему ученику про то, как в Амстердаме три века назад сначала невероятно поднялись в цене, а потом стремительно рухнули тюльпаны. У Стоуна это становится метафорой нестабильности спекулятивного капитализма как такового. Удивительно, что до сих пор никто не снял фильма именно об этих тюльпановых махинациях, правда? Так вот, наконец-то этот фильм сняли. Сценарий написал Стоппард. Самое интересное в фильме – это, собственно, сценарий Стоппарда и есть. Тот случай, когда следишь именно за действием, никакого самоценного «киномяса» там нет, поэтому пересказывать сюжет в рецензиях нельзя, ничего, кроме сюжета, в голове зрителя не останется. Плывущие накидки + ложные смерти + не состоявшееся воровство + любовное плутовство и бесконечный коридор «положений».

Текст фильма не без Берджера (см. его «Искусство видеть», Стоппард и Берджер вообще британские эстеты-шестидесятники одного поколения). Живопись как декларация буржуазного статуса, как продление и особый способ законного обладания домом, мебелью, женщиной или цветущим тюльпаном. И одновременно живопись как альтернативное найму и купле отношение между людьми. Художник, влюбленный в свою модель, ухаживает за ней так: «Вам так идет этот цвет, вы знаете, почему Мадонну всегда пишут в одежде именно этого небесного цвета?» – «Может быть, потому, что это цвет невинности?» – «Нет, потому что это самая дорогая краска, ее добывают в одном-единственном месте».

Много и других классовых моментов: служанка замещает госпожу не только в выполнении домашней работы, но и в воспроизводстве, продолжении рода, а потом и вовсе занимает ее место. Монастырь работает как успешное производство и институт социализации для тех, кто выброшен системой из классовой пирамиды города. Капиталистический город показан как сумма людей, каждый из которых, с одной стороны, обладает профессией (художник, мясник, торговец рыбой, слуга), а с другой стороны, связывает свои самые смелые надежды со спекулятивной игрой. Цена на луковицы демонстративно не связана вообще ни с чем, кроме общего настроения.

«Такси-блюз» Лунгина это как «Зависть» Юрия Олеши, только наоборот. В «Зависти» счастливый здоровый и спортивный изготовитель социалистической колбасы, уверенно смотрящий в будущее, подбирает на улице из жалости утонченного, но обреченного и отставшего от поезда истории интеллигентика, эдакую тень Серебряного века, по недоразумению оставшуюся тут. Подобрав, селит его к себе и пытается правильно воздействовать. Но вместо благодарности за то, что его поселили, кормят, поят и хотят спасти, интеллигентик начинает люто, как никогда вроде бы и не умел раньше, ненавидеть своего колбасного спасителя. И от того, что он понимает, что это не личная его зависть к успеху соседа, а как раз ненависть всех прошлых темных веков, всех ушедших классов, всей прежней цивилизации бушует в нем по отношению к колбаснику и грядущим «индустриальным людям», железным комсомольцам, от понимания этого он ненавидит еще сильнее. Психологически достоверно. Автору немного жаль этой уходящей тени, но историю не остановить. Завязка в «Такси-блюз» та же, советский таксист, качок и, выражаясь современно, «ватник», селит к себе (только не из жалости, что важно, а из-за невыплаченного долга) саксофониста, который играет джаз и завтра явно собирается продать родину. Таксист берет над ним шефство и хочет научить правильной жизни, однако от этой божественной необъяснимой музыки, которая живет у «креакла» внутри и которую он сам для себя исполняет, таксист теряет покой, мир становится для него со спичечный коробок, и жить в таком мире дальше он не хочет. В отличие от полного энтузиазма колбасника в 1929-м (советское будущее ожидает всех людей), таксист в 1990-м движется в сторону депрессии, чувствуя, что эта гениальная музыка – похоронная (будущего у советских людей больше нет, оно принадлежит отныне авантюрным служителям невидимых иррациональных стихий). Как мы видим, оба прогноза, и 1929-го и 1990-го оказались верны лишь до поры и отчасти. Выживают оба типажа. Как бы выглядело сегодня продолжение «Такси-блюза»? Саксофонист едет играть на киевский майдан посреди пылающих баррикад, а таксист, отсидев за устроенное в угаре ДТП, освобождается и едет в Новороссию, чтобы стать там командиром ополчения?