Какая же из двух историй действительно случилась? – хочет знать зритель, воплощенный в писателе, выслушавшем обе версии. А какая вам больше нравится? – волнуясь, спрашивает повзрослевший мальчик. Конечно, та, что с тигром, спешит выбрать писатель, успокаивая собеседника. И в ней есть Бог! – с просветленной улыбкой отвечает спасшийся. В этот момент в фильме открывается настоящее «атеистическое окно» и проговаривается его идеология. Вот она: мы нуждаемся в иллюзии и лжи, чтобы не превратиться в чудовищ, которыми потенциально являемся. Без этого святого обмана не могло бы возникнуть цивилизации. Без этой «неправды» у героя никогда бы не было ни работы, ни дома, ни жены с двумя прелестными детьми. Скорее всего, он вообще бы не спасся, если бы все это не выдумал. Атеистическое окно открывается, но ни смотреть, ни тем более вылезать в него не рекомендуется никому, ибо это равнозначно потере человеческого статуса. Невыносимость нашего опыта заставляет людей прибегать к созданию «примиряющих» символических систем, которые лежат в основе всех религий и человеческой культуры вообще. Точка зрения, конечно, буржуазная, идеалистическая, но субъективно честная, показывающая границу мира, за которой открывается его революционная перспектива, невозможная в таком сценарии и в буржуазном сознании. Мы вечно нуждаемся в выдавании (окровавленного) шила за (душистое) мыло, и именно это делает нас духовными – вот главная идея фильма, фактически повторяющая всем известное «…его следовало бы выдумать». Человек, конечно, потенциальный убийца и людоед, но еще он умеет символизировать, обманывать сам себя и создавать вторую реальность, на которой держится мораль, амортизирующая в нас людоеда и хищника. Мысль консервативная и охранительская, но это консерватизм, который не верит сам в себя, потому что знает, что его «духовность» есть всего лишь способ избежать жуткой и нежелательной травматической правды. Вот одна из причин, по которым современный капитализм называют поздним, намекая на его идеологический предел и антропологический пессимизм.

«Потребность убивать, хотя бы умозрительно и символически, свойственна нам не менее, чем эмпатия», – сказал мне недавно на гламурной лондонской тусовке один известный бизнесмен. Мы обсуждали с ним компьютерные «стрелялки» и новоросскую войну. И я думаю, что он прав. Хотя выводы из этого предположения мы сделаем наверняка очень разные.

Радикальный материалист попытался бы отказаться от иллюзий и принять себя таким, каков он есть. Т. е. (по сценарию) признать себя убийцей. Если верить фильму, такое «принятие», во-первых, разрушило бы до основания нашу цивилизацию, а во-вторых, на такое все равно никто не способен. Мы не можем быть атеистами, потому что столкновение с самим собой невыносимо. Реальность – это не то, на что мы способны смотреть, не закрываясь фантазией.

Энг Ли снял фильм о необходимости и силе человеческих иллюзий. И это делает фильм мейнстримом. Но при этом иллюзии признаются именно иллюзиями, душеспасительной ложью (как и в нолановском «Бэтмене»), а не чем-то другим. И таким образом, мы имеем последний, финальный и парадоксальный аргумент: «нельзя не верить в богов, которых нам следовало выдумать, чтобы спрятаться от себя».

Следующим шагом был бы разрыв со всей традицией символизации, признание ее неизбежности на определенном этапе и проект нового человека и нового общества, не нуждающихся в иллюзиях и не боящихся себя. Проект всеобщей революционной терапии. Но такой программы не может быть в сценарии мейнстримового кино, предлагающего только один выбор: кем вам приятнее себя считать – отчаянным убийцей и бессильной жертвой или все-таки «другом бенгальского тигра»?

Вачовски и техника

Технология воскрешения

Эмблематичен финальный момент фильма Вачовски про «Вендетту», когда люди на площади снимают свои бунтарские маски и под ними оказываются все, кто погиб в недавней революционной каше. Конечно, тут есть христианский намек на новую землю под новыми небесами и всеобщее воскрешение, но не будем сейчас развивать эту тему Небесного Града, которая накрепко вшита в мобилизующий революционный миф. Скажем только, что если корона на голове монарха – это условная модель Небесного Иерусалима, то свержение короны символизирует экспроприацию теологии из рук правящего класса и реализацию ее главных сообщений в конкретных обстоятельствах.

Гораздо интереснее то, что революционное воскрешение из мертвых и оптимистичное единение всех, когда-либо живших на земле людей, вызвано подрывной технологией – взрывом парламентского здания с помощью подземного поезда, начиненного динамитом. Технологии в современном кино все чаще становятся не просто средством, но и образом самой победившей революции.

Матрица и терминатор

Три серии «Матрицы» очень разные. Первая – история о героических партизанах, ведущих священную войну с системой иллюзий и контроля. Для романтичных радикалов.