Читаем Синдром войны полностью

Раздумывать было не о чем. В армии он нашел применение своей неуемной энергии и любви к опасным приключениям. Он рассказал мне, как в лагере для новобранцев его приучал к дисциплине инструктор, который раньше тоже был в уличной банде. Он сумел разглядеть потенциал в бунтаре Генри. Генри нравилась новая жизнь, у него появились новые друзья. Но потом его отправили в Ирак, где его лучший друг, совсем еще молодой парень Морено подорвался на мине. Генри обвинял в его смерти себя: он был наводчиком орудия и должен был вовремя заметить самодельное взрывное устройство. Генри рассказал мне, что гибель Морено стала для него настоящим потрясением. Он решил отомстить. Как-то вскоре после этого в их автоколонну попытался бросить гранату десятилетний мальчик, и Генри расстрелял его из пулемета. Но этого ему показалось мало: он направил пулемет в толпу людей, стоявших на обочине дороги. Когда спусковой крючок был отпущен, еще девять человек остались лежать на земле, убитые или в агонии. «Большинство из них, — спокойно рассказывал мне Генри, — вообще никакого отношения к нападению не имели. Ну и что, черт возьми? Это же война!» И он пожимал плечами.

Мы, журналисты, любим такие истории: человек выбирает неверный путь, исправляется, потом ошибается снова. Чем это все закончится? Вдруг армия окажется для Генри тяжелее, чем срок в тюрьме? Вернувшись домой, я взял интервью у его матери и девушки. И тогда у меня появились кое-какие сомнения. Часть его историй оказалась правдой, например, его членство в банде и эпизод с ножом. Но многое он преувеличил или приукрасил, а кое-что и откровенно выдумал. Генри утверждал, что оказался в тюрьме вместе с закоренелыми преступниками, но в том штате, где он тогда жил, закон обязывает содержать несовершеннолетних отдельно, независимо от того, в каком преступлении они обвиняются. А потом стали выясняться и более серьезные несовпадения. Больше всего смущало то, что мне никак не удавалось найти никаких записей о смерти его друга Морено. Я отправил Генри письмо с вопросом, не перепутал ли он название места или дату. Никакого ответа. Я просмотрел все списки погибших, но о солдате с таким именем не нашел ничего, абсолютно ничего. Выяснилось, что он существовал только в воображении Генри. Несколько месяцев я пытался добиться от него ответа на мое письмо. Получив его наконец, я спросил, почему он не рассказал мне правду, вместо того чтобы тратить мое время на такую запутанную выдумку. Он объяснил, что боялся моего гнева. Этот ответ Генри показался мне важнее всей выдуманной им истории. Генри так нуждался во внимании и одобрении со стороны кого-нибудь, кто обладал бы в его глазах авторитетом, что ради этого готов был лгать. Этот анекдотический случай показателен с точки зрения долгосрочных последствий, к которым надо быть готовыми, отправляя на войну восемнадцати-девятнадцатилетних парней и заставляя их делать нашу грязную работу. Рядовые солдаты вроде Генри — зачастую всего лишь дети, которым приходится сталкиваться с убийством и смертью еще до того, как окончательно сформируются их представления о добре и зле. Ну а мне этот инцидент еще раз напомнил о том, что, если какой-то рассказ о войне кажется слишком сенсационным, скорее всего, он правдив.

Собрать материал для этой книги оказалось далеко не просто. Долгое время я сомневался, нужна ли она вообще, но потом все же решил, что не только военные, но и общество в целом выиграет, если эти истории будут рассказаны. Я принял это решение, проанализировав собственный опыт, прочитав значительное число научных работ и множество историй о солдатах, вернувшихся с войны. Вывод напрашивался такой: если чувство вины, стыд, боль или что-то еще мешает солдату поделиться со своими родными и близкими самым важным, что произошло с ним во время войны, он начинает чувствовать себя чужим в обществе, ради которого сражался. Последствия этого отчуждения могут быть самыми серьезными. Алкоголь, наркотики и другие подобные способы справиться с посттравматическим синдромом еще больше отдаляют от него окружающих, работу, семью, друзей, превращают его в маргинала. Кроме того, если непосредственные участники боевых действий не начнут рассказывать правду о своем опыте, без прикрас и надуманной романтики, то общество навсегда так и останется в неведении о том, что такое настоящая война, каковы ее издержки и последствия.

Общество, «защищенное» от реальности войны, может переписать историю, представив войну не такой уж опасной и ужасающей, подчеркивая героизм и победы, но умалчивая о страшных, отвратительных поступках, которые совершаются гораздо чаще, чем принято думать.