Напрасно я пытался вырваться. Когда мы вышли на улицу, один из полицейских схватил меня за плечо:

— Или вы сейчас же уберетесь, или я вас арестую, это ясно?

Я не ответил. Задыхаясь, с пустым взглядом, я почти не слышал его.

— Ну же, уходите и считайте, что вы еще легко отделались.

Он принял меня за психа. За обычного психа. Полицейский с вызывающим взглядом толкнул меня в грудь. Я только вздохнул. Я прекрасно знал, что оставаться мне здесь незачем. И вообще я ни на секунду не верил, что чего-то добьюсь этим актом отчаяния. Я вел себя, как подросток, задумавший перерезать себе вены пластмассовым ножом.

Я на несколько шагов отошел от министерства и рухнул на скамью вне поля зрения полицейских, которые наверняка караулили снаружи.

Издалека я смотрел на министерство. Интересно, там Фаркас или нет? А если бы я встретился с ним, что бы он мне сказал? Какой ответ я бы мог найти в глазах этого старика? Действительно ли он тот, кем я его считаю? Наш отец убийца? В какой степени он отвечает за то, что со мной произошло? Помнит ли он еще об этом? Знакомы ли ему угрызения совести, сожаления?

Я вообще не был уверен, что где-то существует ответ, способный положить конец моим страданиям. Мне казалось, что мне суждено жить, как тем родителям, у которых пропал ребенок и которые годами не могут его оплакать, оставаясь в ужасном неведении, так и не узнав, жив он или мертв.

Я поднял глаза к последнему этажу министерства, затем встряхнул головой. Вероятно, Фаркас находится там, за одним из этих окон. Но это уже не имело значения. Ведь я, возможно, сбился с пути. Искал не того, кого следовало. Мне надо было искать не Фаркаса, а самого себя.

После долгих минут растерянности, почти решившись предоставить Люси и Дамьену самим выбирать, как именно разразится скандал, я встал и отправился на поиски такси. Все еще не оправившись от смятения, я медленно удалялся от площади Бово.

Должно быть, выглядел я ужасно. Люди смотрели на меня с подозрением. На самом деле я вымотался до предела. Словно за последние недели вся моя энергия ушла на то, чтобы продержаться до достижения этой ужасной истины, и вот теперь, почти в самом конце пути, у меня не осталось сил, чтобы принять ее полностью. Чтобы решиться на это. Напряжение внезапно упало, и откровения последних дней возникли передо мной не как долгожданное освобождение, а как конец, смерть части моего «я». Я не мог избавиться от страха при виде огромной пустоты, которая рисовалась мне впереди вместо новой жизни. Истина принесла мне не только ощущение ужаса и несправедливости, она погрузила меня в кошмарное головокружение и бездонное чувство неудовлетворенности. И что теперь делать? Как с этим жить?

Вдали я заметил такси. Перейдя улицу, хотел было остановить его, но в тот же миг кто-то положил руку мне на плечо.

Я подскочил.

Передо мной стоял человек в черном костюме. Коротко стриженный, с невыразительным лицом, он бесстрастно рассматривал меня. На мгновение я решил, что все кончено. Что сейчас меня постигнет нелепая участь месье Моррена. Я был уверен, что передо мной киллер «Дермода» и сейчас он хладнокровно застрелит меня прямо посреди улицы. И, как ни странно, я готов был смириться. Этот выход казался мне не хуже любого другого.

Я задержал дыхание, глядя, как он запускает руку во внутренний карман. Истина не принесла мне никакой радости. Быть может, смерть, наконец, дарует мне покой.

Но вместо того чтобы вытащить пистолет, который я успел себе представить, незнакомец протянул мне конверт, развернулся и пошел в другую сторону.

От неожиданности я застыл на месте. Потом медленно опустил глаза и взглянул на письмо. На нем было что-то написано от руки. Мое имя. Вернее, то имя, которое я когда-то носил. Виго Равель.

Сердце бешено забилось. И снова тайна придала мне сил. Трясущимися руками я распечатал конверт. Внутри лежала белая визитка с грифом «Министерство внутренних дел». А ниже — всего одна фраза, написанная от руки: «Сегодня вечером в 22 часа, Фонтенбло, „Шантеклер“».

И подпись: Жан-Жак Фаркас.

Глава 83

Дневник, запись № 223: познать другого.

Обстоятельства вынуждают меня пересмотреть здесь ход моих рассуждений, касающихся важнейшего вопроса, который лежит в основе моих эсхатологических страхов. Вопроса о моем отношении к другим.

Долгое время я полагал — и сотни раз писал об этом в своих дневниках, — что невозможность общения станет причиной нашего будущего исчезновения. И мы вымрем потому, что не сумели узнать и понять друг друга.

Но теперь у меня возникли сомнения.