Вспомним, как, сидя за гостеприимным грузинским столом, Борис Пастернак воспевал всеобъемлющую гениальность Тициана Табидзе:

Представление серости

Обыкновенно серость кажется самодостаточной. И этим она подозрительна как замкнутость, статичность или смерть. Однако на Западе русские определения XX века – «сплошная серость», «серая масса» и т. п. – поймет далеко не каждый… Историк моды Татьяна Забозлаева так говорит о сером цвете: «это переход от земли к небу, от неба к земле, это… вообще сфера зла в его повседневном воплощении. Черное – абсолют зла, серое – зло повседневное… Пепел, дым, прах».

И это мнение имело серьезное обоснование в русской литературе начала XX века. Так, у Блока: «липкое отвратительное серое животное», «необъятная серая паучиха скуки». У Кандинского: «Серое беззвучно и бездвижно». Начало материалистическому уничтожению серости было положено, наверное, Горьким, в произведениях которого серый цвет (как олицетворение мещанства) показан во всей его неприглядности. Серый человек – главный враг бытия:

«Он готов рабски служить всякой силе, только бы она охраняла его сытость и покой… Эта маленькая двоедушная гадина всегда занимает средину между крайностями, мешая им своекорыстной суетой своей развиться до конца, до абсурда, до идеала».

Василий Перов. Парижская шарманщица, 1863; Дележ наследства в монастыре, 1868

Итак, Россия прислушалась к голосу своей интеллигенции и довела себя до сегодняшнего «идеала», до конца, до абсурда. Возникает вопрос: почему у нас (которых «умом не понять») до сих пор существует горьковское стремление к уничтожению третьего сословия – мещан (обывателей)? Во всем цивилизованном мире именно на усредненности обывателя держится мир и целесообразность. Во всем мире (кроме России) мещанство как серость поддерживается на правительственном уровне. Ибо мещанин голосует не за крайности, а за стабильность. Не за конец, а за процветание. Не за абсурд, а за потребление… Итак, на Западе серость – это норма. А что же у нас, в России? Начнем с детства и, разумеется, с русских народных сказок. Какие цветовые метафоры встречаются чаще всего? Серый волк и сивка-бурка (сивый – серовато-сизый) – «транспорт» для Иванушки дурачка – будущего царевича. Словом, как отмечал В. И. Даль, «Вали на серого, серый все свезет». И в то же время именно в России серый цвет приобретает уменьшительно-ласкательную форму. Здесь и «Жил-был у бабушки серенький козлик», неоднократное повторение масти которого создает ласковый образ. И «Трусишка, зайка серенький, под елочкой скакал», – тоже очень милое и трогательное существо. В этом же ряду стоит и «пушистый» образ ахматовского кота:

Василий Перов. Чаепитие в Мытищах, 1862

Относительно гендерной интерпретации серого цвета в русском языке В. Г. Кульпина – так же как и в хроматизме – констатирует использование этой формы преимущественно при ласковом обращении любящей женщины к мужчине: «голубь сизокрылый». Касаясь же образа, с которым себя сравнивала сама Анна Ахматова:

В. Г. Кульпина, старательно оберегая женственность поэта, замечает, что это уже не «серая», а яркая поэтема.

Поэтому на риторический вопрос, есть ли на свете женщина, интеллект которой можно ласково назвать «серым», я всегда отвечаю нет. Назвать нельзя, но семантически обозначить можно, ибо все зависит от условий: интеллект, например, беременной женщины имеет доминанту своего рода творчески мужского подсознания и поэтому вполне может характеризоваться серым цветом. Да и сами женщины в этом положении нередко предпочитают именно серые тона одежды, на которые раньше и смотреть не желали…

Соотнесенность же мужского пола и серого цвета вытекает даже из поговорок, приводимых Далем: «Хоть кафтан сер, а ум черт не съел», «У серого армяка казна толста».

Серый – единственный цвет, который отличит дальтоник. В самом деле, для серого не существует ни дополнительных, ни контрастных цветов. И этим он принципиально отличен от них, поскольку содержит в себе их оппозиционное единство. Снимает в себе, как сказал бы Гегель, противоречия любых возможных проявлений крайности.

Согласно Андрею Белому, «серый цвет создается отношением черного к белому». По Мережковскому же, с началом XX века «серость» и «зло» стали синонимами. Что же получилось? Быть может, для нас определение зла заключается в относительной серединности, «двусмысленности» этого отношения. Или Тютчев был прав, и «умом Россию не понять»? Быть может, и сама Россия не хочет знать истины о себе. Ведь еще И. Н. Крамской замечал: «Чем ближе к правде, тем незаметнее краски».