Читаем Симфония боли (СИ) полностью

«Хороший пёс», – почти невозмутимо выдал Рамси – и в первый раз пригладил голову питомца. Неловким коротким движением: то ли просто вытер о волосы мокрую ладонь, то ли и впрямь на секунду вообразил его собакой. А потом резко поднялся и вышел.

Остаток дня он избегал взглянуть на Вонючку, не то что подойти. И ночью беспокойно ворочался, заставляя живую игрушку вздрагивать от каждого скрипа кровати: а вдруг сейчас встанет и придёт вымещать свою непонятную злость?! Вонючка так и пролежал всю ночь не шевелясь; тревожно таращился в темноту, даже когда хозяин затих, и отключился, измотанный, только под утро.

Так прошло несколько дней. По тому, как ложился на пол свет из окна, Вонючка определял примерное время суток и не ел часов с десяти и до самого возвращения хозяина из школы: тот любил кормить питомца из рук именно голодным. Радовался Вонючкиному аппетиту – тому, как тот жадно и торопливо глотал, но кусочки брал всё с той же пугливой осторожностью; трепал за уши (почти не больно), иногда поил. Но больше не заставлял собирать всю воду до капли.

И, хотя Вонючка чувствовал огромное облегчение от этого, внутри поселилось совершенно непонятное, пугающее своей нелогичностью сожаление. Потому что ладони у хозяина в тот единственный раз были мягкие, тёплые… Почти ласковые.

Ещё через несколько дней гипс с правой руки сняли. На предплечье, поверх старых шрамов, осталось несколько едва подживших разрезов с торчащими нитками швов – через них были поставлены скобы и штыри, которыми соединили кости. Рамси хмурился, глядя на них (наверное, считал, что только он имеет право резать свою игрушку для пыток), – и Вонючка поджимал и прятал руку, когда попадался хозяину на глаза.

Конечно же, разумно было бы лежать, свернувшись, в своём углу и не привлекать к себе лишний раз внимание мучителя – но Вонючка слишком привык быть рядом. И стремление это (продиктованное привычкой?) было едва ли не сильнее, чем страх. Хозяин мог наказать за что угодно, мог в любой момент начать мучить ради собственного удовольствия или вовсе потащить на дыбу. Но, несмотря на всё это, рядом с ним Вонючка ощущал… спокойствие? Умиротворение? Робкое, как огонёк на ветру, удовольствие?..

В тот вечер, когда он впервые набрался сил и решимости приблизиться, Рамси сидел за столом и угрюмо смотрел в монитор – вымотанный и подавленный после очередного отцовского выговора. Но впечатление это было обманчивым: даже смертельно уставший, юный Болтон мог бесконечно причинять боль – Вонючка это прекрасно знал. И всё же подполз – не спуская с хозяина настороженный взгляд, каждую секунду готовый отпрянуть – и тяжело опустился на пол рядом с креслом. Дрожа от слабости, опёрся спиной на неудобные резные ящики стола, осторожно перевёл дыхание…

Рамси, кажется, даже не понял сразу, что происходит: он ведь не звал. В первые пару секунд в светлых глазах, опалесцирующих голубоватым отсветом монитора, читалось только раздражённое недоумение – а потом он улыбнулся, склонившись: одним уголком рта, мрачновато, неверяще – и с почти детским несмелым восторгом. И эта улыбка стоила и боли, и усталости, и страха вызвать недовольство. Эта улыбка стоила того, чтоб, с робкой преданностью таращась снизу вверх, едва заметно просиять в ответ.

Смиренно собирая кусочки отварного мяса с ладони, благоговейно лакая из рук воду, замирая под небрежной трёпкой – Вонючка всё больше становился для хозяина псом. Сидел на полу у ног, когда Рамси бывал чем-то занят за столом; подавал по команде «лапу» – четырёхпалую, мелко дрожащую; по команде же показывал в оскале частокол нелюдских зубов…

Рамси гордо ухмылялся: «Хороший пёс», – и эта скупая похвала заставляла Вонючку смущённо-счастливо опускать голову. Ведь за всё это время трудно было не понять, каких животных его хозяин любит больше всего на свете.

«Ты собака, – напоминал Рамси, трепля тощий загривок и свалявшиеся кудряшки на затылке живой игрушки – едва встав с кровати, по-сонному искренний, но с обычной своей бескомпромиссной властностью. – Моя собака».

«Да, милорд, – глухо шептал Вонючка и покорно жмурился под прикосновениями: они почти не приносили боль! – Я ваша собака».

Он был рад любой команде и любому взгляду в свою сторону, рад был хватке цепких пальцев на ухе… А потом хозяин собирался и уходил в школу, оставляя питомца наедине с его мыслями – едва ли по-собачьи простыми.

У Рамси были удивительно мягкие руки. Не на ощупь, конечно, – по ощущениям от прикосновений. Чуткие, аккуратные, идеально дозирующие поощрение и боль.

Конечно, Вонючка знал это и раньше, в самом начале, когда висел на дыбе и когда хозяин гладил его по изрезанным плечам и спине – с таким видом, будто всей кожей впитывал болезненную дрожь и страх своего раба. Но тогда всё было по-другому. Тогда Вонючке было абсолютно наплевать на чёртова Болтона, мягкие у него ладони или нет, как звучит его голос, какой у него взгляд. Единственное, чего хотелось тогда, – расквитаться сполна за каждую минуту своей боли, чтобы мелкий поганец вопил от ужаса, а в прозрачно-голубых глазах плескалась паника и агония.