Читаем Силуэты полностью

Когда трасса дороги снова углубилась в болота и жизнь снова стала невыносимой, наш собеседник, хотя он был одним из самых молодых среди цветных, подбил своих товарищей на забастовку. Он задумывал ее именно так, как говорилось в книгах в серых обложках: остановить работу, предъявить администрации свои условия. Добиться их выполнения. Молодой организатор не учел, что измученные, отчаявшиеся, обозленные люди, не имеющие классового опыта, — очень взрывчатый материал. Вместо забастовки вспыхнул бунт. Разнесли контору, взломали магазины компании, добыли там хмельное, подожгли бараки. А потом, когда прибыла на грузовиках вооруженная охрана компании, разошлись по своим деревням, унося наивные трофеи. Там их и переловила полиция. Хватали правого и виноватого. Схватив, били, иногда замертво бросали в грузовик, отвозили в город в тюрьму. Нашего собеседника тоже схватили. Его били палкой, топтали ногами, сломали пять ребер, отбили легкие. Без чувств бросили его в кузов самосвала. По пути он так и не пришел в себя. Тогда, испугавшись уголовной ответственности, стражники компании выкинули его на дорогу в городском предместье.

Ночная прохлада и выпавшая роса привели его в чувство, и вот тут молодой африканец, никогда не бывавший в городе, узнал, что такое рабочая солидарность. Незнакомый мулат, человек огромного роста, на руках принес его в дом, где ютилась его семья. Он сказал, что местные горняки, узнав о кровавом происшествии в строительной партии, собрали немного денег, чтобы поддержать тех, кого смогут, и что вот он, мулат, член комитета по этой помощи. Он вызовет врача.

— Зачем вы будете на меня тратиться? Отдайте деньги тем, кто выживет, — ответил умирающий, закрыл глаза и отвернулся к стене.

— Ты неплохо начал, парень. Тебе надо обязательно подняться, — настаивал новый знакомый. Его жена, большеглазая женщина, тянула ему тарелку бобов с говядиной; ее дети смотрели на эту тарелку, глотая слюну.

— Вы должны выздороветь, товарищ, — сказала женщина.

— Это от меня не зависит. Отогнать смерть, когда она уже пришла, никто не может.

— Человек может все, чего очень захочет, — сказала женщина.

— Тогда он был бы богом.

— Нет, он остался бы человеком.

— …Это меня не убедило, — рассказывал тот, кто назывался Корчагиным. — Кому я нужен искалеченный, беспомощный. Я и работать-то как следует никогда не смогу.

Вот тогда-то жена мулата, приютившего нашего собеседника, принесла ему старую, совсем затрепанную книжку на английском языке и попросила прочитать ее. Стал читать лишь для того, чтобы не обидеть добрую женщину. Потом заинтересовался, увлекся. Он был очень слаб. Сломанные ребра ныли под повязкой. Мучал кашель, но, отхаркнув окровавленную мокроту, он снова принимался за книгу.

Это была книга о молодом русском юноше, победившем смерть, страшную болезнь, оставшемся в строю. Нескольких страниц в книге не хватало. Понимать описываемое было трудно, тем более что люди из Черной Африки в те дни мало знали о Советском Союзе.

В раздумьях о книге, о далеких, неведомых людях, об их стране, о юноше со странно звучащим именем Павка Корчагин, о его жизни молодой негр обретал волю к жизни, обретал силу, веру в себя, в возможность выздороветь.

— Это великая книга, — торжественно произнес рассказчик, подняв вверх свой тонкий черный палец. — Самая лучшая из всех, какие я прочитал. А я прочел много книг. Она, эта книга, поставила меня на ноги, она сделала меня тем, чем я стал теперь… Что, в самом деле этот писатель рассказывал о себе?

— Да, он написал о себе.

— И вы знаете этого писателя? Знакомы с ним?

— Нет, я с ним не знаком. Он умер.

— Умер?

Это слово, произнесенное по-английски, я понял без перевода, потому что оно вырвалось криком из глубины души. Мадлен оценила этот вскрик.

— Я же сказала, что дарю вам превосходный сюжет. По репортерской привычке она тоже раскрыла блокнот и что-то быстро-быстро в него записывала.

— И все же, как случилось, что у вас, делегата из Черной Африки, оказалось русское имя?

Наш собеседник улыбается, сверкая ровными рядами крупных белых зубов.

— Есть в нашем племени такой обычай: тот, кто спасся от верной смерти, должен немедленно взять другое имя, это для того, чтобы провести смерть, если она вздумает вернуться за отнятой у нее добычей. Когда я добрался до родного селения, старейшина спросил, как я хочу теперь именоваться. Я ответил: Павка Корчагин. Так вот я и стал Корчагиным.

Потом, повертев в руках свой делегатский мандат, где имя это было написано по-французски, добавил:

— Вы слышали, как сегодня Луи Саян рассказывал о забастовке, которую выиграли наши шахтеры, как ребята заняли шахту и не вышли оттуда, пока администрация не выполнила их требования. Саян поздравил наш молодой профсоюз с внушительной победой. Но он не говорил, что в газетах писали, будто эту забастовку организовали русские коммунисты, а ведь так писали. И, знаете, почему? А потому, что ею руководил Павка Корчагин. — Собеседник улыбнулся.