Читаем Силуэт женщины полностью

Фиакр остановился перед красивым, недавно построенным домом на улице Артуа, и Годиссар с Женни поднялись на пятый этаж. Здесь проживала мадемуазель Женни Куран, о которой шла молва, будто она тайно повенчана с Годиссаром, и вояжер не опровергал этого слуха. Чтобы поддерживать свою власть, Женни Куран требовала от прославленного Годиссара тысячи забот, постоянно угрожая бросить его, если он пренебрежет хотя бы малейшим проявлением внимания. Годиссар должен был писать ей из каждого города, где останавливался, отдавать отчет во всех своих действиях.

– Сколько же потребуется детей, чтобы обставить мне комнату? – спросила она, сбрасывая шаль и усаживаясь у жарко пылающего камина.

– Я получаю по пяти су с подписчика!

– Замечательно! И этими пятью су ты думаешь обогатить меня? Разве только, если ты уподобишься Вечному Жиду в своих скитаниях да еще наглухо зашьешь карманы.

– Да ведь я, Женни, тысячи детей сделаю. Ты только подумай, у детей никогда не было своего журнала. А впрочем, и дурак же я! Толкую с тобой о коммерческих делах, а ты в этом ничего не смыслишь!

– Вот как! Ну, тогда, Годиссар, скажи, за что ты меня любишь, раз я так глупа?

– За то, что ты божественно глупа! Послушай, Женни. Видишь ли, если я сумею всучить «Земной шар», «Движение», страховку и модные товары, то вместо каких-то жалких восьми или десяти тысяч в год, которые я добываю своим горбом, исколесив всю страну, как настоящий Майе[63], я буду привозить по двадцати, по тридцати тысяч франков с каждой поездки.

– Расшнуруй-ка мне корсет, Годиссар, только поосторожней, – не дергай.

– Тогда, – продолжал вояжер, любуясь гладкой спиной цветочницы, – я стану акционером газеты, как Фино? один из моих друзей; он сын шляпочника, а теперь получает тридцать тысяч франков дохода и скоро станет пэром Франции! И подумать только, что какой-то там Попино… Боже мой! Ведь я забыл тебе сказать, что вчера господина Попино назначили министром торговли… Почему бы и мне не быть честолюбивым? Хе-хе, я отлично усвоил бы парламентскую болтовню и мог бы стать министром, да еще каким! Ну-ка, послушай!

– Господа, – начал он, опершись обеими руками на спинку кресла, – печать не орудие и не торговое предприятие. С политической точки зрения печать – это общественный институт. А мы здесь безусловно обязаны смотреть на вещи с политической точки зрения, стало быть… (он перевел дух). Стало быть, нам предстоит обсудить, полезна ли печать, или вредна, следует ли поощрять ее, или преследовать, надо ли ее ограничить, или предоставить ей свободу, – вопросы существенные! Я полагаю, что не злоупотреблю драгоценные временем палаты, если рассмотрю положение печати и изложу вам все данные. Мы катимся в пропасть. Конечно, законы не смягчены, как полагалось бы…

– Каково? – спросил он, взглянув на Женни. – У всех ораторов Франция катится в пропасть; они утверждают либо это, либо упоминают о государственной колеснице, о бурях и о политическом горизонте. Ну как, правда, ведь я разбираюсь в любых воззрениях? У меня есть коммерческая сметка. А знаешь почему? Я родился в сорочке. Мать сохранила мою сорочку, я тебе ее подарю! Итак, скоро я приду к власти.

– Ты?

– А почему бы мне не стать бароном Годиссаром, пэром Франции? Ведь избирали же дважды господина Попино в депутаты от четвертого округа; он обедает с Луи-Филиппом! Говорят, Фино вот-вот станет государственным советником! Ах, если бы меня назначили послом в Лондон, я бы уж прижал англичан к стенке! Никогда и никто не обставлял еще Годиссара, прославленного Годиссара! Да, никогда и никто не провел и не проведет меня ни по какой части, будь то политика или не политика, тут или в ином месте. А пока что я должен целиком отдаться «Капиталам», «Земному шару», «Движению», «Детям» и галантерее.

– Попадешься ты с твоими газетами. Бьюсь об заклад, не успеешь доехать до Пуатье, как уже влипнешь!

– Хочешь пари, милочка?

– На шаль!

– Идет! Если я проспорю шаль, то вернусь к своей галантерее и шляпам. Но чтобы обставили Годиссара, да никогда этому не бывать!

И прославленный вояжер приосанился, гордо взглянул на Женни, засунул руку за борт жилета и повернул слегка голову в сторону, подражая наполеоновской позе.

– Ну, до чего же ты смешон! Какая тебя сегодня муха укусила?

Годиссар был мужчина лет тридцати восьми, среднего роста, плотный и даже несколько тучный, как человек, путешествующий не по способу пешего хождения, а обычно пользующийся дилижансом; лицо у него было круглое, как тыква, румяное, с правильными чертами и походило на те классические лица, коими скульпторы всех стран наделяют статуи Изобилия, Закона, Силы, Торговли и т. д. Его выступающее брюшко имело форму груши; несмотря на короткие ноги, Годиссар был ловок и подвижен. Он поднял полураздетую Женни и отнес ее на кровать.

– Молчите, «свободная женщина»! – сказал он. – Ты не знаешь, что такое свободная женщина, что такое сен-симонизм, антагонизм, фурьеризм, критицизм и неистовая эксплуатация, – так вот, это… словом, – это десять франков с подписчика, госпожа Годиссар!

– Честное слово, ты сходишь с ума, Годиссар!