А противник все не поднимается и не поднимается…

14

Резко открываю глаза: тяжело дышу, перед глазами все мелькает с бешеной скоростью, сердце едва поспевает вдогонку…

Сажусь. Осматриваюсь. В комнате пусто, телевизор выключен, свет тоже. Я укрыт голубым покрывалом, которым мы обычно прикрываем кресло, чтобы меньше пачкалось. Через дверь на террасу дует свежий ветерок, который остужает капельки пота у меня на шее. Сколько времени я проспал? И где он?

На столике три банки из-под пива, все три пустые.

Вдруг в темноте вспыхивает зеленое сияние и слышится треск взрывов. Вот что меня внезапно разбудило.

Поднимаюсь, выхожу на террасу, но его и там нет. Заглядываю во все углы — бред, потому что на террасе спрятаться негде. Его и вправду нет. Еще один потрясающий фейерверк распускается огромным красным зонтиком в небе над Яникулом, прямо передо мной. Смотрю на часы: двадцать минут первого. Как загипнотизированный продолжаю смотреть на огни фейерверка, они восхищают меня, как в детстве, однако сейчас вызывают еще и тревожное чувство: мне хочется, чтобы Франческино был здесь, спал в своей кроватке, а я бы разбудил его, как в прошлом году, и на плечах донес до террасы, поставил на стол, чтобы и он насладился зрелищем, как будто специально устроенным для него, для нас; хочется, чтобы Анна к нам присоединилась и стала на караул рядом, исключая даже малейшую возможность, что я не удержу ребенка и, полусонный, он свалится со стола. Чувствую острую, пронзительную тоску, словно я утратил это навсегда, словно семьи у меня больше нет, и эта сценка больше никогда не повторится. Нет, даже думать об этом не хочу. Не понимаю, как люди, у которых есть дети, могут разводиться, и все же они разводятся. Я еще могу понять, когда происходит трагедия, как у матери того ребенка в коме — роковое стечение обстоятельств, которое обрушилось с безжалостной точностью именно на тебя и с которым ты не в состоянии ничего поделать, — но не могу представить, как можно начать, поддерживать изо дня в день и наконец привести к завершению сложную последовательность осознанных действий, разваливающих семью. Именно о таких минутах надо вспоминать, когда мираж выбора еще только вырисовывается на горизонте: ладно, эта девушка тебе нравится, тебе хочется встретиться с ней еще раз, узнать получше, ты увидишь, какая она чудесная и все такое, и она тоже может влюбиться в тебя, вы, быть может, созданы друг для друга, разве кто против, вас ждет счастье, которого ты даже вообразить не мог, полная сексуальная гармония и все такое прочее, но знай, что однажды летним вечером ты окажешься на террасе, перед тобой ослепительным дождем будет рассыпаться фейерверк, и самое простое, что тебе захочется сделать — разбудить своего сына, чтобы посмотреть фейерверк вместе с ним, — ты сделать не сможешь, и не потому, что он в это время на море, или в коме, или вырос, а ты состарился, а просто потому, что сегодня — не то единственное воскресенье в месяц, которое он проводит с тобой. Эту мысль я постоянно держу в голове, как номер службы спасения, она служит мне путеводной звездой в моих постоянных заботах о благополучии нашей семьи и иногда дарит мне минуты ни с чем несравнимого душевного покоя — я называю это “минуткой на лестничной площадке”, потому что я испытываю их обычно именно там: выхожу из квартиры, говорю Анне: “Мне надо сходить туда-то, очень не хочется, постараюсь освободиться как можно быстрее”, и, пройдя один марш лестницы, останавливаюсь, прислоняюсь к стене, смотрю на дверь, только что закрывшуюся за мной, и чувствую, как на меня нисходит душевный покой: ведь я действительно иду в то место, которое я назвал, мне действительно не очень хочется туда идти и я действительно постараюсь вернуться как можно быстрее. Только тот, кто испытал это чувство, может понять, до чего прекрасны такие мгновенья, как это, когда стоишь на лестничной площадке своего дома, прислонясь к стене (раньше я обязательно закуривал сигарету, сейчас — нет), и от тебя так далеки и грязь супружеской лжи, и секс с неизбежным чувством вины, и хорошо известное многим официальное извещение, которое рано или поздно окажется у тебя в ящике, и ты узнаешь, сколько часов в неделю тебе разрешено проводить со своим ребенком.

Бубум-бубум-бубум: три последних оглушительных залпа, как удары в литавры. Какое-то время в посеревшем небе клубится дым, потом рассеивается, а мне не по себе. Чувствую горечь, застрявшую холодным, твердым комом в груди, от которой мне муторно и режет в душе как бритвой. Голова идет кругом: Анна, Франческино, где вы? Что со мной? Отчего мне так плохо?