Читаем Сила искусства полностью

Картина – манифест братской преданности и единства мужчин-патриотов. Трое юношей сливаются в одну фигуру, тот, что посредине, крепко обхватил рукой закованную в латы талию брата, мускулистые ноги выдвинуты вперед в решительном шаге, руки вытянуты в клятве верности отцу и отечеству. На плечи патриарха наброшена накидка цвета крови – яркое пятно, оживляющее строгую композицию. Действие происходит в небольшом пространстве, напоминающем театральную сцену, и разворачивается на «раз-два-три» как менуэт ярости и смерти (балет на эту тему действительно уже существовал): три арки, три брата, три меча и три женщины, скорбящие, наподобие Ниобы на античных фризах. В голубом с золотом платье на стуле, покрытом кроваво-красной материей, сидит Сабина из рода Куриациев, вышедшая замуж за одного из Горациев. Она горюет о неизбежной гибели мужа, или брата, или обоих. Рядом с ней Камилла в целомудренно-белой одежде, предчувствующая смерть жениха. Обе женщины поставлены в ситуацию, где они поневоле испытывают противоречивые чувства, разрывающие их сердце. Третья женщина – служанка, она держит двух маленьких мальчиков, заслоняя от одного из них воинственное зрелище, но другой – по всей вероятности, будущая жертва патриотизма – наблюдает за происходящим широко раскрытыми глазами. Пока Давид писал «Клятву Горациев», его жена родила их второго сына, так что маленькие мальчики владели мыслями художника и подпитывали его патриотические чувства.

Публика никогда еще не видела ничего подобного – это была революция на холсте задолго до того, как художник ввязался в революцию, развернувшуюся в стране. Он и сам понимал, что создал нечто исключительное. Его друзья и ученики в Риме уже подняли рекламную шумиху. Время от времени кого-нибудь допускали в мастерскую взглянуть на великое произведение. Отправляя своих «Горациев» в Салон, Давид знал, что опоздал к назначенному сроку и превысил предельную величину полотна, установленную заказчиком. Тем не менее он потребовал, чтобы в Салоне картину повесили на самом видном месте, и его требование удовлетворили. Все это, конечно, еще не делало его революционером за четыре года до взятия Бастилии, но уже свидетельствовало о явном недостатке верноподданических чувств. Чувствовалось, что, несмотря на всевозможные блага, которыми осыпали Давида, он обращается в своем творчестве не к правительству и не ко двору. Как-никак в Салоне 1785 года, где «Клятва Горациев» затмила все прочие работы, побывало шестьдесят тысяч человек. С этих пор Давид пишет картины для сообщества, именуемого «Нацией».

IV

«Клятва Горациев» была трубным гласом, призывающим к оружию, но в 1785 году еще нельзя было с уверенностью предсказать грядущие политические баталии и тем более гражданскую войну. Все изменилось год спустя, когда после катастрофического бюджетного кризиса, вызванного Войной за независимость США, было созвано совещание, чтобы установить величину налогов, которая могла бы предотвратить полный финансовый крах. Представители аристократической элиты, из которых состояло это «собрание нотаблей», не возражали против отмены положения об освобождении их от налогов, но взамен хотели участвовать в управлении государством. Они требовали создания самостоятельного законодательного органа и выборов.

Образованные в результате выборов Генеральные штаты, собравшиеся в Версале весной 1789 года, пошли гораздо дальше, чем рассчитывали аристократы, отменив их привилегии, титулы и само их сословие. Вместо дворянства, духовенства и «третьего сословия» теперь существовала единая Нация. Спустя два года охваченный революционной горячкой Давид изобразил этот поворотный момент истории. По указу короля представители «третьего сословия» были изгнаны из зала заседаний Генеральных штатов, и тогда они вместе с перебежчиками из двух других социальных групп собрались во главе с мэром Парижа Жаном Сильвеном Байи в зале для игры в мяч, назвали себя Национальным собранием и поклялись добиваться конституции. Богатое воображение Давида нарисовало сцену, в буквальном смысле слова насыщенную электричеством (с. 224): сквозь окно видна молния, ударяющая в крышу королевской часовни; мощный порыв ветра выворачивает зонтики и раздувает политические страсти; он проносится по просторному помещению как ураган, наполняя его светом и свежим воздухом, дыханием общественных перемен.