Читаем Сигма полностью

— Маманн, — профессоре! Маманн, — профессоре! — в панике вскричал Ю.К. по-французски, заминая возникшую неловкость (в семье говорили по-французски).

Не следует думать, что труды Ряженцева пропали даром. Тетушка Ю.К. накрыла на стол и это дело отметили, причем, как положено, так что в конечном итоге вопрос был решен в лучших академических традициях нашего прошлого, настоящего и, надо полагать, будущего.

А фразу — «Маманн, — профессоре!» — мы часто, к месту и не к месту употребляли на факультете и не обязательно при встрече с профессором Ряженцевым.

*** Ю.К. повезло. При его родословной и советских нравах 30-годов легко можно было вылететь на обочину жизни. Что его … спасло? Наверное, домашнее воспитание. Можно только позавидовать Ю.К., что его многочисленные родственники как по отцовской, так и по материнской линии не бросили его, не отдали в какую-нибудь ШКИД — Школу имени Достоевского. Да и сам Ю.К., судя по его воспоминаниям, ценил домашний уют, на мальчишескую волю, как тысячи пацанов того времени, не рвался.

Может быть, ключом к этому периоду жизни Ю.К. была история, услышанная им уже взрослым от профессора О.С. Иоффе. Тому, в свою очередь, поведал ее известный арбитр Я.А. Донде.

В арбитраже часто появлялся одетый с иголочки юрисконсульт, но почему-то без галстука. Донде это заинтриговало. Его так и подмывало спросить, — почему он без галстука? И вот, однажды, когда они были одни, Донде этот вопрос задал. Юрисконсульт ему ответил: знаю, что вы человек порядочный, поэтому отвечу начистоту. Когда я узнал об отречении государя императора, то дал себе слово, что галстук больше не надену. Странные, все–таки, эти люди — дворяне.

Легенда вторая: домашнее воспитание

Толстой: После смерти матери семья наша распалась. Отец уехал работать на Урал. Вначале он служил в Свердловске (ныне Екатеринбург), а затем перешел на строительство Магнитогорского металлургического комбината, где дослужился до начальника паросилового цеха. Меня отдали на воспитание в семью моей тети со стороны отца и ее мужа, где я рос вместе с моей двоюродной сестрой Мариной, которая была на год старше меня.

Воспитывала нас Елизавета Александровна Глинкова, которая вплоть до своей кончины заменила мне мать. Мы с Мариночкой очень любили друг друга, хотя иногда я ее и обижал, чем сих пор казнюсь. Но она мне как младшему все прощала…

Вспоминаю такой эпизод. Мариночка за что-то была наказана. А вечером у нас были пироги с маком. Тетя Туся не разрешила дочери сесть за стол. Она тайком, как нам казалось, примостилась под столом, у стула, где я сидел, а я незаметно передавал ей под стол куски пирога.

Взрослые, по-видимому, это заметили, но сделали вид, что ничего не произошло, решив, что добрые чувства нужно поощрять. Родилась Мариночка 13 сентября 1926 года. Ровно через пятьдесят лет, день в день, у меня родился сын! Ну как не верить после этого, что в жизни что-то есть, и сына принесла мне не только моя жена, но и моя незабвенная сестра.

Жившая в Париже тетя Наташа присылала нам с Мариночкой заграничные вещи, которые в то время были; в диковинку. Когда Елизавета Александровна выводила нас гулять в парижских костюмчиках, то окрестная детвора сбегалась на нас смотреть. Если судить по фотографиям, то мы, несмотря на трудные времена (начало тридцатых годов), выглядели как очень ухоженные дети из благополучной семьи. Достаточно было посмотреть на наши лица, чтобы определить, что мы из бывших…

В 1935 году я пошел в школу — 32-ю школу Дзержинского района (ныне 203-я школа им. Грибоедова). Уже тогда вовсю развернулись репрессии, которые достигли своего пика в 37—38 годах. Только много лет спустя я узнал, что в нашем классе почти у половины моих соучеников кто-то в семье был репрессирован. Причем дети тщательно скрывали это друг от друга. Представляю себе, какой леденящий холод вселялся в их души…

Война. В Ленинграде началась эвакуация детей. Встал вопрос, что со мной делать — эвакуировать или оставлять в городе. В конечном счете решили эвакуировать. Но с кем — со школой или с детьми адвокатов, судей и прокуроров. Дело в том, что бабушка и тетя работали в коллегии адвокатов — бабушка секретарем юридической консультации на Фонтанке, а тетя — бухгалтером-ревизором президиума. Выбор пал на коллегию адвокатов.

Перед отъездом я был у бабушки Басовой, где кроме нее и меня были ее муж Николай Федорович, моя тетя Татьяна Николаевна и ее муж Александр Петрович. Двоих, Николая Федоровича и тетю Тусю, я видел последний раз, оба умерли в блокаду.

Антон Иванов: Как полагают многие, время скромности сейчас прошло. Юрист должен выглядеть солидно, если не сказать больше — богато. Этому требованию Ю.К., честно говоря, никогда не соответствовал и, наверное, не будет соответствовать. И дело здесь не только в малом достатке, который имеет преподаватель, но и в привычке.