Лучше – чтобы забрали обратно. Он же ничего плохого не хотел. Просто чтобы… не надо было ничего ни у кого исправлять, потому что это тяжело очень – вот так ходить и отматывать назад катастрофы, он устал. Долька же от вылетов отказалась – и её на планетке оставили, можно меня тоже так? Или как угодно ещё? Я не справился, Пал Палыч… Но вы даже Витьку простили, хотя он сам себя угробил… Вы хоть откликнитесь как-то, а?

Если решили, что не возьмёте назад, то хоть скажите об этом, а то я реально не понимаю, как мне тут дальше… А если мне надо срок отбыть, вы скажите, какой. Это мои косяки, реально, я понимаю. Я отработаю. Но вы хоть ответьте… Ау? Эй!

Вы меня слышите? Вы должны меня услышать!

Макс то кричал на заброшенной стройке, то шептал, стоя в комнате, открыв дверь пустого платяного шкафа. Оттуда пахло старушечьими вещами, нафталином и корвалолом. Безнадёгой и вечной гречкой.

Но двери больше не работали. Только шум был иногда. Знакомый такой. Грохот лифта, разговоры… Однажды показалось, что Некрасов стихи про деда Мазая читает и ещё какие-то, про пожар и чёрный лес, – быстро, неразборчиво и звонко. Но показалось.

Макс кричал в ответ или просто кричал, с тоски и от страха. Никакого ответа не было. А потом отозвались Юрка с Ирой.

Макс от радости чуть не спятил, а потом от ужаса – когда их голоса пропали. Это было ещё хуже: вроде появилась надежда – и вдруг снова пустота. Макс понимал, что сойти с ума вообще не так уж трудно. Пример ведь был буквально перед глазами – Никифоров.

Женька, да. Дятел мелкий. Преступник. Реальный убийца.

Ему показали хронику Евгения Никифорова. Тогда первый раз разрешили отсмотреть такое, вместе с Веником и Палычем. Макс видел Женьку, у которого сорвало башню: он взял дедово ружьё, пришёл в школу и открыл стрельбу. В кабинете математики. В том самом, откуда его вызвали с контрольной. Математичка Марина Генриховна и ещё несколько жертв.

После всего он прострелил себе голову. На этом хроника заканчивалась…

И надо было спасать. Отматывать время назад.

Вытаскивать этого Женьку, разговаривать с ним – мелким, задолбанным, не знающим, что однажды он превратится из жертвы в хищника. Делать из него человека. Макс был уверен, что справится. И что вышло?

– Вы бы мне не показали – и я бы сам не захотел мстить. Пал Палыч, вы же меня сами таким сделали! Вы думаете, я железный? Да мне восемнадцать вообще-то! Вы не имели права мне это показывать. Вы не понимаете, что ли?

Макс стоял перед пустым шкафом, шептал – или даже думал. Вслушивался в безнадёжную тишину. Ждал, вдруг кто ещё откликнется. Ему такое снилось. Часто. Но кошмары чаще.

И вот появился Сашка. Или Серый. Не важно. Просто открыл изнутри дверь шкафа. Выбрался наружу, встал напротив и сказал без приветствия:

– Если ты в НИИ появишься, тебя в проекте не оставят. Вернут, откуда взяли.

14

Они сидели, как в зале ожидания. Юра смотрел в читалку. Серый в мобильник. Веник в ноут. Ира в стену. Чайник закипел, отключился.

Никто больше не мог этот чай видеть. Ирка встала, вылила кипяток в кухонную раковину и снова наполнила чайник из-под крана, поставила греться.

Вениамин Аркадьевич сказал строго:

– Ерундой не страдай? Иди лучше вещи собери.

Ирка помотала головой и села обратно, уже поудобнее. Она напевала, может, специально для того, чтобы ни с кем не разговаривать. Юра уловил одну строчку.

– …Над небом голубым есть город золотой…

У Серого в телефоне тоже звучала какая-то музыка, совсем негромко. Но было странно, что у Серого в обоих ушах наушники, они с Сашкой музыку всегда делили на двоих. Юра не знал, мешает музыка связи или нет. Может, у Сашки сейчас та же самая песня звучит – где-то там, в другом месте и времени.

В кладовке было тихо. Голоса исчезли, потрескивание тоже кончилось.

Юра не выдержал, спросил.

– Серый? Ну, как там у них?

Серый вздрогнул, стопанул мелодию на мобиле, прикрыл глаза. Сплёл пальцы в замок, заговорил ровно, плавно:

– Я тебе говорю, Веник за тебя впишется… Ну, не знаю, мы-то ему верим…

Со стороны казалось – Серый сейчас говорит по телефону, через гарнитуру. Он же так и не снял наушники.

Остальные замерли, Ирка перестала напевать.

– Нет, мы ему верим… Это ж Веник Банный…

Юра оглянулся на Лотмана. Тот пожал плечами:

– А то я не знаю, что вы меня так зовёте? – и замолк, не мешал транслировать.

– Нет, ну хочешь – оставайся, других вариантов у нас нет. Сам ты дя… дя… дятел…

– Сам ты дятел! – раздалось совсем рядом.

Макс вылетел из чулана спиной вперёд.

Они поймали Макса вчетвером. Как в детской игре «Бояре, а мы к вам пришли». Там тоже надо было вцепиться в кого-то и не выпускать. Они не выпустили.

Макс сидел на полу, оглядывался по сторонам. Он был тощий, живой и ещё взрослее, чем раньше.

– Ну, и как там?

– По-разному.

– Что-нибудь успел?

– Да.

– Что?

– Я там жил.

Макс был помятый, от него пахло нестираной одеждой. Сашка выкатился за ним следом – ловко, натренированно. И по сравнению с Сашкой стало видно, какой Макс сейчас обтрёпанный.

Ирка включила чайник. Потянулась за банкой кофе, но Веник помотал головой: