Договорить Витька не успел. Из дома донеслось завывание аварийки. Чёрт его знает, что там происходит. Может, Гошка с Людкой обед спалили, а может…

– Я вперёд, ты через гараж, – скомандовал Витька.

Долька не спорила, помчалась по пандусу вниз.

На планетке всегда было двое старших. Макса нет. Выходит, Витька теперь вместо него? А Долька хоть поняла, что он ей сейчас предложил?

17

Женька не знал, сколько он отсыпался – сутки, трое? В голове всё перемешалось. Воспоминания мелькали, как на ускоренной перемотке. Он просыпался и засыпал, орал во сне, чай глотал, кота гладил. Когда просыпался, рядом кто-нибудь был, всегда. Помогал до туалета добраться, то-сё… Долька переживала, что ему есть не хочется. Женька говорил, что сейчас поест, и снова засыпал.

А когда ночью просыпался, рядом был Гошка. Тот говорил «спи, спи» и начинал что-нибудь рассказывать. Женька не слушал почти, в голове свои мысли крутились. Про себя, про Рыжова.

Не получалось понять, кто оказался сильнее всё-таки. Рыжов, допустим, испугался. Но ведь и Женька на него с кулаками полез скорей со страху, чем с чего другого. Женька не жалел, что ему навалял, но ведь и сам получил. И рука тянулась к животу, хотя там даже синяка не было, Витька постарался вот так…

В общем, победитель он или нет?

Был бы Макс здесь, он бы объяснил. Но Макс неизвестно где.

И непонятно опять: может, он бросил Женьку? Нарочно его обманул?

Но он же тогда кричал: «Убью за брата!» Не врал же?

От всех этих мыслей было очень плохо, в общем. И не с кем поговорить. Не с Гошкой же. Не с котом.

Потом, когда Женька пришёл в себя, они разбирали этот вылет. Не в институте, а прямо здесь. Пал Палыч с Веником приехали, засели в мастерской, Витьку ещё позвали, и они целый день вчетвером разбирались, что к чему, чтобы понять, куда делся Макс. Витька рассказал, как он Женьке ушиб лечил и как Макс в толпе мелькнул. Женька пересказал всё, что запомнил: как Макс ему сказал прыгать, а сам говорит: «Я нож выронил, подберу и тебя догоню», – и Женька прыгнул.

А потом, через день вроде, Женьке показали наконец его плёнку. Они сидели с Веником вдвоём в мастерской, за окном солнце светило, в часах песок шуршал, на экране картинки мелькали. Женьку била крупная дрожь.

Он сразу понял, что видит правду. Там было то, что нельзя подделать: мысли, сны и страхи – и то, что он… совершил. И это оказалось жутко.

Но Вениамин Аркадьевич сказал, что это прожитая жизнь, закрытая коробка, и теперь больше не надо о ней думать. Для того Женьку и взяли в эксперимент, чтоб плохое будущее у него осталось в прошлом. Это Женька не очень понял, зато понял, почему ему Макс тогда говорил, чтоб он к сиблингам с вопросами не лез…

– Вениамин Аркадьевич, а Макс всё это про меня знал?

– Да, знал. Потому и готовил тебя к этому вылету.

Женька задумался о двух разных «убью». Как он убивал в реальной жизни – и как Макс кричал «убью за брата». Две большие разницы.

Палыч тогда сказал перед вылетом: «Только без жертв». А получилось, что Макс ради Женьки…

– Вениамин Аркадьевич, я хочу с Пал Палычем поговорить, можно?

– Он как раз просил тебя зайти.

18

Два велосипеда висели на толстой сосновой ветке, сцепившись рулями. В домике-бельчатнике было солнечно, тепло и тихо. Долька сидела, прислонясь к стенке, глядела мимо Витьки, в дверной проём. Там было очень синее небо. Долька держала в руках конверт.

– Вить, адрес я написала. Оно лёгкое, его вообще из спасжилета можно не вынимать. Сунь в тот карман, где деньги и документы.

Витька кивнул. Долька объясняла дальше:

– Москва, девяносто пятый год, вот адрес. Я тут написала, до какой станции метро. Там потом ещё на трамвае надо, но у нас всего один трамвай ходит, семнадцатый. Остановку я написала, дом напротив неё, внизу салон игровых автоматов. Этаж восьмой, подъезд второй. Ты меня обязательно узнаешь. И мне вот это передашь.

Долька не стала просить, чтобы Витька не читал письмо.

Это письмо нельзя было набить на компьютере и потом распечатать – во времена, когда Долька жила, такая техника была редкостью. В детстве Долька ни разу не видела ни принтера, ни ксерокса, ни факса. Поэтому она писала от руки. По-настоящему.

«Привет, Долорка!

Это не письмо счастья. Его не надо переписывать пять раз и отправлять пяти подругам. Тем более, что у тебя столько не наберётся в этой новой чёртовой школе. Вика Солнцева скоро сама отвалится. Не сердись на неё. Не считай себя виноватой. Это не предательство, это просто жизнь. Ты не виновата в том, что тебя забыли в старой школе. Так происходит со всеми, даже с самыми яркими и красивыми. Не слушай, что тебе говорит отчим. Забей. Ты умеешь забивать – вот на него забей, на его слова.

Долорес! Если ты сейчас умрёшь – он победил. Твоя смерть никого не остановит. Понимаешь, Доль, жизнь – это не аргумент в споре. Это куда серьёзнее.

Ты не знаешь, кто я. Но я про тебя знаю всё. Долоркой тебя баба Таня называла. Больше никому так нельзя. Из твоего имени можно много чего накрутить. Тебя можно звать Доля. А Лора – нельзя. Это как молочная пенка, как маринованный гриб. Редкостная гадость.