Непонятно – Максим просто спросил или… проверял? Что проверял?

Хотелось или нет? Вот прямо сейчас – нет. Женькина последняя школа – в прошлом, в совсем ином времени. Туда больше не попасть. И этого уродского придурка тоже не увидеть больше. Сейчас убивать никого не хочется. Вот если бы Женька был там, в прошлом…

А вдруг это способ вернуться? Хочешь назад в своё прошлое – убей человека. Вот такая цена вопроса. Как ловушка.

Была такая в Женькиной жизни. Как раз Рыжов и устраивал. Хочешь, чтобы я тебе твои ключи отдал, – попроси у меня прощения, назови по имени-отчеству… А по итогам – и ключи не отдадут, и оборжут по полной. А главное, Женька потом себя чувствовал мерзким и никчёмным одновременно. Долго чувствовал, месяц, наверное… Это чувство отлипало, только когда Женька занимался математикой. Он реально спасался внутри задач, за графиками и чертежами. Рыжов математику вообще не понимает, он сюда не пролезет. Уравнения с квадратными корнями, биссектрисы и синусы были Женькиной территорией. Местом, где у него всё удаётся и всё получается, где нет никаких подлянок, дразнилок, ловушек.

Может, вопрос Макса – ловушка?

Но вспомнился Рыжов, и кулаки сами по себе сжались. Да, мне хотелось его убить. Но я пока не готов это сделать. Или готов?.. Знать бы, как это может случиться, где?

– В джинсах! – прозвучало за спиной.

На заднем ряду сидели парни – Макс, Юра, близнецы. А Ира с Людой и Некрасов – на первом, ближе к доске… А Витьку вчера в институт забрали. Сиблинги вернулись вечером с пляжа: дом пустой, на кухне кот дрыхнет, на холодильнике записка от Веника и программа завтрашних занятий.

Долька в НИИ не поехала, осталась на планетке. На Женькин вопрос «почему?» пожала плечами, ответила хмуро: «Кто-то должен в лавке остаться». Женька знал этот анекдот. Он был про евреев, и поэтому для Женьки не смешной. Рыжов и такие, как он, тоже рассказывали анекдоты про Сару и Абрама, у Женьки за спиной. Специально картавили. У Женьки дома никто так не произносил «р». И никто так не разговаривал – ни дедушка, ни родители. Но мама с папой реально в командировке, а дед всё время в своём совете ветеранов, ему некогда. Кому Женька мог жаловаться? Где?

– В джинсах! – снова услышал он.

Вслед – сдавленный хохот. Голос принадлежит Юрке; смеются все, кроме Женьки и Веника Банного. Тот не может понять, что происходит. Это старая шутка: надо к концу каждой фразы прибавлять одно и то же слово. Иногда бывает смешно.

– При нестандартной ситуации пользуемся аварийным выходом, который расположен…

– В джинсах!

– В любой плотно закрытой двери. В паре «ведущий – ведомый» право аварийного выхода имеется…

– В джинсах!

– У ведущего. Он пропускает ведомого вперёд либо совершает вылет…

После очередных «джинсов» Веник наконец прервал объяснения. Оглядел аудиторию. Наверное, хотел строго, как Пал Палыч. А получилось – обиженно. Женька почувствовал!

Оказывается, когда смеются не над тобой, ты все равно чуешь обиду. Знаешь, что чувствует тот, кого дразнят. Можно вмешаться. Можно дразнить вместе со всеми. А можно сделать вид, что ничего не происходит. Притвориться глухим, слепым и тупым. Раньше Женька не знал, что это так просто. Думал, те, кто отворачивается, – гады. А они обычные. Им, которым вроде как всё равно, на самом деле страшно: боятся, что в другой раз привяжутся к ним. И поэтому сидят смирно. Тихо и незаметно.

– Ну, в чём дело-то? Кто там жить мешает? – Веник морщился. – Юра, ты?

– Да я вообще молчу…

Веник Банный разозлился:

– Совсем, что ли, делать нечего? Не в игрушки играем, ну? Юра, вот ты сейчас всё ушами прохлопаешь, а потом накосячишь, как Беляев, до летального исхода. Кто разгребать-то будет? Пушкин?

Юра не ответил. Вместо него отозвался Гошка:

– Дядя Петя с мыльного завода…

Никто не смеялся. Юра спросил:

– А что с Беляевым? Почему он назад не возвращается?

Веник помедлил с ответом, будто прикидывал, сказать им что-то или рано. Потом отозвался сухо:

– Данных недостаточно.

Стало так тихо и тоскливо, что Женька услышал, как на потолке мигает испорченная лампа дневного света. Даже Гошка перестал улыбаться и ёрзать, замер, будто у него внутри был механизм, который вдруг испортился. Вениамин Аркадьевич и дальше рассказывал про аварийный выход из чрезвычайных ситуаций. Никто его больше не перебивал.

Женька снова отвлёкся. Позабытая мысль вернулась. Как зубная боль, которая почти отступила, а потом начинается опять. «Тебе никогда не хотелось убить Рыжова?»

Да хотелось, хотелось! Но ведь нельзя? Людей убивать нельзя. А кого можно? Гитлера можно? Но Макс тогда сказал, что нет смысла, если одного только Гитлера. Получается, надо убивать тогда всех, кто был за Гитлера… Всех фашистов, всех плохих. А тех, кто был не за Гитлера, а просто так… ни за кого? Жили себе – и всё. Хотели, чтоб их оставили в покое. Не плохие и не хорошие – обычные люди. Их разве можно?..

– Женя! Задание для всех. Пиши, не отвлекайся. Что тебе непонятно?

…А если ты в прошлом меняешь обстоятельства и после этого там кто-нибудь умирает? Это значит, что ты виноват?..

11