Мой роман допечатался. Только вряд ли я буду решать его публикативную участь. Редакционный ключ бросаю на столик.

– Ты не ответил, – в скором раздражении дергается Марина. Рука ее самопроизвольно тянется в сумочку. Я вижу бутылочку детского питания с мутной жижей. – Что с фондом? Отвечай, сволочь, что с Фондом?

41

Каждое утро и вечер в течение трех месяцев шефской болезни я выгуливаю меркуловичевского пса Тихона в наших пригородных лесах и по енисейскому берегу. В пику имени пес-лайка шумный, взрывной; на поводке лезет в драку, без поводка джентельменски обходителен, осторожен. Привыкая к вольной моей манере, с каждой прогулкой все более превращается в панка – белая шерсть бывает порою и не видна из-под слоя птичьих и песьих какашек.

Наверное, в смерти шефа, как в смерти моего деда, как в смерти любого из нас есть и польза для ближних (а кому открыл дед дорогу? Кому его уход «доставил», был выгоден? Всем тем, кто его хоронил – смотрите лица на фотографиях). Одно из моих невольных приобретений вследствие смерти, болезни Меркуловича – краткая дружба с этой безумной нечувствительной собакой, веселым лаем встречавшей своего основного хозяина всего за неделю до его онкокончины. Когда шеф умер, этого живого, непокорного пса пришлось усыпить – меркуловичевские старушки с ним не справлялись. А на моих тридцати метрах жилплощади Тишка бы сдох от тоски. Но наши поэтические прогулки навсегда сохранены в кэше.

Енисей каждое утро разный. Даже когда не меняется погода, а изо дня в день идет снег или безветренно, облик реки все равно иной. То облако висит прямо над поверхностью, то, стоя на берегу, оказываешься вровень с облаком; или абсолютная чистота над водой, и заполошные чайки чертят стремительный охотничий график; то волны берутся непонятно откуда; появляются, исчезают частые у берега мели… Представьте человека со столь изменчивой внешностью: это или актер, тасующий маски, костюмы, или проныра-хамелеон, лицемер, выбирающий себе лики в зависимости от минутной выгоды… Мы с лайкой глядим с обрыва на эту непостоянную реку, следим за ходом воды, за плавным полетом сибирского коршуна, смотрим и успокаиваемся: все пройдет, утечет, исчезнет. Завтра, скоро, когда-нибудь. Только кобчик будет по-прежнему нарезать круги над великими сибирскими скалами. Эту простейшую мысль даже Тихон легко усваивает, но ему тяжело усидеть в задумчивости, он рвется в леса – гонять ворон и спорить с другими псами. «Прости меня, брат, я не смогу тебя взять, – говорю я ему вдогонку, – я знаю, тебя мне предложат, и ты очень мне нравишься, но ты слишком большая собака для моей маленькой конуры. Простишь? Прощаешь?» Не слушая, Тихон виляет хвостом, настырно требуя своего: я бреду слишком медленно или поводок слишком короткий – он не успевает все осмотреть.

42

На поминках по Финнегану после прочтения телеграмм соболезнования внушительно поднялась гордая властная Е. К. и, многозначительно поглядывая в мою сторону, завела прощальную речь, в которой от покойника плавно перетекла к Фонду. Премии на этот год отменялись – траур. Решать и организовывать процесс доверили молодым. Здесь Е. К. совершенно однозначно выпялилась на меня, только что котлетой не кинула.

Сразу за поминками (у Е. К. самолет, она спешила на новую виллу в Мексике) состоялось Фондовское собрание. Тощая тучка загадки моего неожиданно успешного жизнеустройства все не проливалась дождем. Роман я по-прежнему не допускал, хотя, наверное, и не отказался бы – у женщин нет возраста, это заповедь для меня где-то между «не убий» и «не прелюбодействуй». На собрание меня не позвали, но Е. К. подойдя во время поминок, недвусмысленно записала мой телефон.

– Ну все, жизнь удалась, – полушутя, полузавидуя, усмехался сосед по столу Серега Назаровский, получая выговор от сидевших напротив лесби за пользование общей салатной ложкой в личных целях. – Приглянулся ты чем-то этой тете. Смотри, не оплошай!

Вечером Е. К. позвонила густым ровным баритоном известить о том, что отныне все литературные премиальные дела в регионе с соответствующими преференциями и зарплатой буду решать я. Если я сам не против.

– Я конечно не против, – отвечал я, волнуясь, – но можно полюбопытствовать, чем вызвано такое благосклонное ко мне отношение?

– Встретимся, поговорим, – бросила Е. К. – Я тебя наберу.

43