Со временем правда расползлась по стране, в Иркутске, Барнауле, Новосибирске стали известны «обжаренные» подробности. Но на существование уже написанных стихов деда эта история не повлияла. Песни на стихи продолжали звучать, подборки до сей поры выходят в коллективных сборниках. До конца своей жизни бабка (а прожила она после дедовской гибели еще двадцать один год) получала небольшие гонорары с разных концов страны за дедовские произведения, трогательные переводы с того света.

20

Бедно мы никогда не жили, несмотря на трагический выебон основного кормильца. У бабки – учительская пенсия (и орден Знак почета в придачу), у матери – институт экономики, где она с мизерной ставки методиста так и не подросла. Но дополнительные доходы у нее случались. Чего скрывать, весь наш советский север, возжелавший однажды получить высшее экономическое образование, прошел через материны руки и обаяние.

Мужики, суровые пьющие норильчане, игарцы, дудинцы, могли ли они ночами зубрить бухучет и высшую математику? Да и нужны ли были им эти предметы, когда большинство из них уже трудилось по специальности и знало, что откуда растет и куда утекает в родимой стране советов? Сессия (а учились они заочно) была для них праздником. Они приезжали в институт, вваливались в деканат, дыша морозами и рыбой, выставляли на материн стол батареи коньячных бутылок, за которыми ненавязчиво синела пустая зачетка. Мать прибирала коньяк, звонила бабке, чтоб готовила стол, а сама направлялась по преподавателям упрашивать, уламывать, задобривать, чтоб черканул-таки строгий Иван Иваныч или Василь Семеныч зачетик очередному заезжему Кольке, Витьке, Олежке.

А потом до утра гремели на кухне стопочки, разлеталась от ножа сладкая, безвкусная строганина. Веселились мужики, веселилась и мать, радостная, что помогла людям (денег никогда не брала, не то, что в наше зверское время). Булькали обмываемые водкой значки дипломников, звучали гитарные песни. Мать начинала свой возбуждающий танец, соло, с задиранием ног, вилянием бедрами, алкогольной одышкой. Мужики хлопали и ржали, ржали и хлопали. Кто-то из них оставался ночевать, и от ночных барахтаний их крепких здоровых тел в нашем доме были поломаны все кровати…

21

Записывает с мной интервью не литературная девочка-мурманчанка, а прожженное журналистское отродье из глянцевого таблоида. Вопросы совсем иные, интонации далеко не стерильные:

– Расскажите о вашем первом сексуальном опыте…

Пожалуйста… Как обычно, часов в одиннадцать вечера я завалился спать и спал себе предположительно часов до трех… Вдруг сквозь сон чую: на моей кровати кто-то сидит. Открываю глаза и правда – сидит. Впотьмах показалось, что бабушка. «Ты чего, – спрашиваю, не спишь?» Тихо спрашиваю, чтоб не разбудить никого. А «бабушка» вдруг набрасывается на меня, конкретно по-мужицки заваливает, рот раскрыла, слюни текут, руку в трусы засунула. «Что за херня, думаю, что происходит?». А годочков-то мне не больше двенадцати. Короче, мацает меня этот некто за жопу, щеку всю обмочил выделениями из ротовой полости, к хрену подбирается… Как нащупал хрен, сразу вскочил, будто его змея укусила и бросился вон из комнаты.

Лишь наутро выяснилось, что это было. К матери приехал очередной северянин. Она шлындала с ним по ресторанам до двух ночи, он ввязался в какую-то драку, мать защищал; естественно, она забрала его ночевать. Оба сильно поддатые, рухнули спать по разным койкам. И тут мужик среди ночи решил исполнить свой мужицкий долг. Да перепутал кровати, недоумок (мы с матерью спали в одной комнате).

22

Бабка на мужиков-северян не бранилась, понимала необходимость их периодического присутствия. Мужики в нашем доме означали гостинцы, прежде всего рыбу, по которой бабка просто сходила с ума, рыба напоминала ей молодость, когда они с дедом, так же, как мужики нынче, были настоящими северянами, жили у богатой реки, в селе чистого снега. Осетров тащили до дому тяжеленных, одному не поднять, и по тропинке за рыбиной густой след жира стелился, как желтая скатерть. (До конца дней тревожащее бабку воспоминание).

Дед по карьерным соображениям, а бабка считала, что по глупости, во время войны, оставив тихое и сытое заполярье, переехал в столицу области, где народ дрался за карточки, голодал. В первый же месяц после переезда бабку с грудным ребенком сторожкая очередь сбросила с крыльца магазина, заподозрив, что вместо ребенка у нее полено, и что бабка хочет пролезть поперек толпы.

Дед не испытывал сочувствия к бабским бедам: еда, дом, уют его не интересовали. Он перся в союз писателей, доставал там из заветного шкафчика бутылку водяры, наливал себе полный стакан, капал туда валерьянки для отбития аромата и залпом заглатывал. Потом садился что-то писать или править или шел к друзьям.