После очередного писательского гудежа, как часто бывает, толпа подвыпивших работников чернил и идеологии валит ко мне домой, проводит ночь в перебежках между ближним ларьком и кухней, самые слабые и неразговорчивые отправляются спать. И два тонких вопля (дежавю) уже под утро взбадривают дремлющую над стопарями компанию. Один из слабаков – а слабаки всегда подозрительны – также решил вспомнить древний обычай, да и красота моих дочерей уж больно неотразима. И сам слабак, хоть и не северянин, но по-нашему, по-отечественному прекрасен: толст, с отвисшей губой, косым взглядом… Это о приверженности писателей традициям и ни о чем более.

11

Дедовская близорукость передалась мне по наследству. Я, в отличие от своего подкачавшего родственника, почти ничего не вижу с самого рождения. После дедовской смерти бабка законсервировала семью, квартиру, все продолжили жить, как будто и не произошло ничего экстраординарного. Как будто рядом с ними не погиб человек. Казалось бы, возопи, посыпь голову пеплом, развей по ветру имущество свое и все грехи свои вместе с ним, это чересчур, конечно, но уж переехать-то можно было, снова замуж можно было выйти, тоже чересчур, но ведь бывает, стереть, понять, осознать, искупить дедовский смертельный поступок. Никто даже не шевельнулся. Но и страна стояла, застой расцветал (Грасс, подключайся!), измениться было немыслимо. Пойти на отъезд в Израиль? Через КГБ и все, что от него исходило? Вдове известного советского поэта это было не под силу. Да и для сибирской глубинки Израиль тогда – это не просто далекое зарубежье… Планета иллюзий Нептун и та ближе казалась…

Так еще полвека и жила семья в квартире дедовской поступка, преступления против себя самого и своего рода. Часть внуков росла в этом доме, многие дети, развалив семьи, вернулись туда. И все, кто рос или хотя бы останавливался на заметное время в дедовском жилище, обязательно терял часть своей глазной зоркости. Я ж (почти плачу) прожил в том доме дольше всех. Слепоту фиксируют от рождения.

Последний же плюс дедовской близорукости, такой же сомнительный, как и все прочие, это мое ясновиденье. Здесь сработали компенсаторные функции организма. Не оставляет могучий Господь нас, сирых и убогих, совсем уж без всякой возможности выжить. Не видишь реал, зри невидимое и по нему ориентируйся, по нему ступай. Но я не принимаю эту способность, не принимаю, отказываюсь, отрекаюсь от нее. Руки, в моем случае, зенки, вбиваю в землю, и с молитвой «Господи, помоги» пытаюсь отрешиться от своего горе-дара. Но не прост Господь: если уж награждает чем, шуткуя, за так не избавишься. Вот бабы с надутыми Господом животами хорошо это знают: и ваннами горячими мыльными, и горчицей, и щипчиками, и пламенем выводят Божьи дары, да выводятся-то через раз на пятый.

12

«Внутренним взором» я своего начальника не просматривал с февраля. Ну, то есть в декабре я заволновался, что с февраля я его не вижу. Однако, как обычно, не допуская никаких негативных событий в отношении других, я полагал, что это он меня из журнала выгонит. Но, в пику моим ожиданиям, шеф меня даже повысил. Потому что повысили его.

Главная благотворительница Фонда по раздаче премий молодым литераторам замыслила свалить с концами в Америку. Здесь в Сибири, ей, могущественной Е. К., больше нечем было заняться. В девяностые годы всеобщего обогащения она построила алкогольный завод, прилично заработав на гибельной страсти своих соотечественников. Зарабатывала б и дальше, да время пришло иное, бизнес в колонии подгребла под себя метрополия, а сквозь метрополию просвечивал гнилозубый запад, местных воротил сметали, особо не церемонясь. Е. К. пришлось потесниться. Но баба она была неуступчивая, характерная и нетрусливая: просто так уходить отказалась, а все угрозы и увещевание утопила в одном плевке. Лишь за кругленькое число американских миллионов завод она продала, предварительно воткнув непутевого зятя, поклонника горилки и гарных девок в руководство победившего холдинга. Сама, обзаведясь жильем типа особняк в деревянном подмосковном поселке, квартирами в Лондоне и Париже, дачей в Испании поселилась в Майами, где тепло и русских побольше, ведь без русских прожить нельзя, это всякий знает. Скучно без них. Даже если русские и не русские вовсе, а евреи. Отойдя от дел, Е. К., не забывая деньгами о Фонде, тем не менее, отказалась его возглавлять. «Издалека это будет недейственно» – рассудила эта опытная, дальновидная тетя. И предложила возглавить организацию Ринату Меркуловичу, приятелю своих молодых лет.

Меркулович, падкий до теплых должностей, на предложение Е. К. без раздумия согласился. «Эх, с ее-то деньгами да с моей хитрожопостью мы такие дела завернем!» – полагал, вероятно, Меркулович.