Объехав пасти, расставленные Чижом, мы из каждой второй вынули по лисице. Коряк снимал шкуры на месте. Это занимало много времени, так как лисы успели окоченеть и шкуры слезали с большим трудом. Но Чиж по каким–то соображениям не захотел везти тушки в крепость. После снятия шкуры он вновь настораживал каждую пасть, и только когда мы обошли все ловушки, дошла очередь и до моих хитрых штучек. Чиж всё ещё беспокоился за собак, а потому мы, оставив упряжку за сотню шагов от места, дальше пробирались пешком.

Результат оказался против ожидания мал. Я разбросал по ложбине две дюжины "бомбочек", но мы обнаружили только одну мёртвую лисицу, хотя, судя по следам, здесь их побывала целая стая. Большинство избежало гибли. Следы путались, а потом расходились по сторонам. Чиж показал на один из них. Он удалялся от места не ровной цепочкой, как прочие, а вензелями из прыжков и кувырков. Похоже, раненный зверь метался, пытаясь убежать от боли. Мы нашли его далеко от ложбины.

И больше ничего. Две шкурки, каким красная цена червонец. Чиж взял в десять раз больше.

–Странно, – произнёс я. – Следов много, метели не было.

Присев на корточки, Чиж отгрёб ладонью снег и показал на кусочки китового уса. Лиса проигнорировала человеческую хитрость, она вовсе не глотала ледяные цилиндрики, а разгрызала их, и потому до желудка "взрывчатка" не доходила.

–Что–то там напутали сочинители книг, – буркнул я.

Глава двадцать четвёртая. В тумане

Глава двадцать четвёртая. В тумане

Туман посреди зимы на Уналашке обычное дело. Стоило утихнуть северному ветру, как Тихий океан принимался дышать на нас влагой. В такую погоду предпочтительнее отсиживаться в остроге. Но в том–то и дело, что когда властвовала Арктика, погода становилась ещё хуже. Снег приносило, наваливая сугробы, срывало ветром, а затем приносило опять. Пурга валила с ног и сбивала ориентировку. Можно было запросто сорваться с горы или, перепутав направление, удалиться от берега по льду и понять ошибку, только услышав треск под ногами. Обходить ловушки становилось опасным.

И потому туман – время работы.

Накануне утихла метель, и утром я вышел из казармы, чтобы проводить зверобоев. Во дворе царило оживление. Зверобои разбивались на мелкие группы по четыре–пять человек, получали у Оладьина инструкции, у Комкова продукты, паковали мешки, прощались с товарищами и уходили в туман. Так же слаженно расходились по маршрутам и другие артели.

Моего присутствия на проводах не требовалось. Просто захотелось глотнуть свежего воздуха после трёхдневного сидения взаперти.

Зверобои ушли. Крепость опустела.

–Туман, – произнёс подошедший Оладьин, который на этот раз остался в остроге.

–Туман, – согласился я.

–Про Севку ничего нового не слышно? – спросил Комков.

Партия Тарабыкина отправилась проверять ловушки несколько дней назад и бесследно пропала. Вскоре после их ухода погода резко испортилась и зарядила пурга.

–Замёрзли где–нибудь, или потонули, – с надеждой буркнул я, хотя в такую удачу верилось слабо.

–А ну как опять на враждебных алеутов нарвались? – предположил Оладьин.

–За старшего у николаевских Воронин остался, – задумчиво произнёс Комков. – Непохоже чтобы он волновался шибко.

–Думаешь, он что–то знает? – спросил я.

–Возможно.

Я вернулся в свою комнатушку и закутался с головой в одеяло. Настроение было такое же мерзкое, как и погода. Мысли вполне соответствовали и тому и другому. Какого беса я остался на зимовку? Кому и чего доказал? Только завяз в рутине, которую вполне мог переложить на других.

Время словно застыло вместе с гаванью. Тянулись однообразные дни. Вместо стремительного рывка к Америке получилось какое–то ёрзанье. Алеуты не желали сотрудничать. Товарищи не спешили загораться идеями. Их, как и конкурентов заботил лишь промысел. Меха, шкуры, тюлений жир. Всё это достало до самых печёнок.

Нескольких походов хватило, чтобы приобрести стойкое отвращение к подобному бизнесу. Эксперименты с эскимосскими штучками очень скоро приелись. Пасти промышленников действовали проще, надёжнее, перемалывая популяцию как конвейер. Желая испытать прелести промысловой жизни до конца, я вышел с артелью Оладьина на тюленя. Забить белька у меня не поднялась бы рука, но мы отправились добывать жир и выбирали упитанных особей. Охота отложилась в памяти собачьим взглядом умирающего тюленя и жертвы, ускользающей от убийцы под лёд последним в жизни усилием. Просто ещё одна разновидность бойни.

Промокшая одежда, стынущие на ветру пальцы. От романтики не осталось следа. Тяжёлая кровавая работа. Так к ней зверобои и относились. Никакого противостояния с диким зверем, никакой проверки натуры на прочность, и никакого азарта – дрожащий на водной глади поплавок вызывает куда больше эмоций.