Читаем Сибирь полностью

Кстати, надо было поближе приглядеться и к Татьяне Никаноровне, которая не сидела на месте, сновала по комнатам туда-сюда.

В доме было чисто, уютно, хотя и пусто. Мебель во всех комнатах одинаковая: шкаф, стол, скамейка, кровать, две табуретки. Все некрашеное, но гладкое, выровненное искусным фуганком и отполированное суконкой со спиртом.

- Отец все смастерил. Сухой кедр, - сказала Маша и ласково погладила ладонью по столу.

В горнице, отделенной от кухни узкой проходной комнаткой, Катя подошла к простенку, завешанному фотографиями в рамках, но разглядеть ничего не удалось: стемнело.

Маша заметила неудачу подружки, подшутила:

- Ну ничего, Катюш, завтра посмотришь. Ночевать как раз здесь будешь. В Лукьяновке, как везде, осветиться нечем.

Но Маша была не права: Татьяна Никаноровна зажгла в прихожей светильник и зазывала девушек ужинать.

- Как чисто у вас, тетя Таня! Блеск везде! -похвалила Катя хозяйку. Сколько же времени тратите на такую чистоту?

Только теперь Катя рассмотрела непоседу Татьяну Никаноровну. Ей, вероятно, было около пятидесяти лет.

Она была среднего роста, смуглая, черноглазая, с сильно очерченными бровями. На круглом миловидном лице выдавались скулы, и, пожалуй, они-то и заставляли думать, что среди предков женщины были представители коренных народностей Сибири. Поразили Катю руки Татьяны Никаноровны - аккуратные, точнее сказать, изящные для крестьянки и бесконечно подвижные, деятельные. Чувствовалось, что они привыкли к работе и не терпели покоя. Она без устали передвигала посуду, перетирала ее длинным полотенцем с вышивкой по концам. Двигалась Татьяна Никаноровна быстро, бесшумно, словно катилась. И было в ней что-то схожее с колобком. Может быть, это впечатление создавалось потому, что все формы женщины были округлые, хотя назвать ее толстой или даже полной Катя не решилась бы.

Похвала гостьи не осталась незамеченной. Полотенце пробежало по одной тарелке, по другой. Татьяна Никаноровна взглянула в упор, и что-то лукавое сверкнуло в ее черных глазах.

- А кому, Катюша, сорить-то? Сорить некому! Старик мой дома почти не живет, а детки разлетелись, как птенцы из гнезда. Ссыльных в нашем селе тоже теперь не держат. На постой пускать некого.

- А почему не держат, тетя Таня?

- У властей опаска на уме. Вышли наши мужики из доверия. Теперь гонят ссыльных на край белого света. А при них все ж нам, бабам, было сподручнее.

И дров, бывало, помогут навозить, и дом без призору не оставался... Да и подрабатывала я немножко: еду готовила, стирала... Народ-то все, правда, безденежный, но зато честный. Случалось, задалживали мне чуть не за год. А как денежный случай у них выпадет - все до полушки отдадут, а уж извинений и благодарностей не сосчитаешь.

За чаем Маша рассказала матери о посещении выселка, о ночевке у Зины, о ее житье-бытье.

Татьяна Никаноровна похвалила дочь:

- Уж как хорошо сделала, Машута, что к Зине зашли, проведали ее! Тяжело ей живется, сколь уж лет она ни вдова, ни мужнина жена. Видать, загиб Кузьма в плену... Если б убитый был, как-нибудь да прозиалбсь. Не один он в бой-то ходил. Видели б друзья-товарищи. А тут как обрезало. Ни весточки. А Зину я люблю, Катюша. - Татьяна Никаноровна почему-то повернулась к Кате и именно ей хотела сообщить о своем отношении к золовке. - Я когда пришла к Степану, она совсем-совсем девчонкой была - годов пяти-шести, не больше. Росла на моих глазах. Подростком была сухая, костистая, белобрысая, длинноносая дурнушка. Все, бывало, мы со свекровью рассуждали. "Ой, Таня, - говаривала та, - и в кого у нас Зинка такой дурнухой уродилась?" А мне и тогда казалось - выровняется в девичью пору Зина, нальется и силой и соками.

И правда. Годам к шестнадцати округлилась наша Зина, стала прямо как писаной. Начали парни по ней сохнуть. А она как заприметила Кузьму - и уж не свернула с тропки... Так я по ней стосковалась! И вроде рядом, а между делом не сбегаешь. Да при моей-то беспокойной жизни. Ведь, считай, Катюша, на три дома живу: здесь приглядеть надо, о детках в городе позаботиться надо, и мужик живет в тайге на отшибе -- тоже не чужой, венчаный. Его обогреть, обиходить нужно. А там еще старший сын Павел на фронте - вестей от него нет. По нему сердце болит.

Татьяна Никаноровна любила свою семью, своих детей пылкой любовью. Заговорив о дочерях и сыновьях, она не утерпела и чуть-чуть похвасталась:

- Уж не знаю, умные ли, красивые ли мои дети, а только дураками их никто не называл. Не слышала.

И безобразными тоже никто не называл. Вырастила их в целости. И с руками и с ногами. И все хорошо слышат, и видят, и не заики...

- Мамань, а вот не уродила ты нас с Дусей такими красивыми, как тетя Зина, - с усмешкой перебила Маша.

Татьяну Никаноровну выпад дочери нисколько не задел. При всей пристрастности к своим детям она умела в оценках быть трезвой.

- Красивых-то людей, дочка, не шибко много. Видать, господом богом от сотворения мира так предписано. А только счастье не в одной красоте. Есть красивые, а бездушные...