Читаем Сибирь полностью

- Давненько ли енералы-то проскакали? - оборачиваясь, спросил он. Видать, старик заскучал, сидя на передке, и ему хотелось поговорить. Катя тоже решила не упускать момента, расспросить кое о чем ямщика.

- Версты две уже отмахали, - сказала она.

- Побольше, - уточнила Маша.

- Ну, ведь у них кони! -восторженно откликнулся старик.

- Они куда так торопятся? Будто на пожар, без передыха. Любопытствующие Катины глаза встретились с такими же любопытствующими глазами старика.

- Возле Большой Дороховой почту разграбили, ну вот они и ринулись.

- Убили кого-нибудь?

- Убить не убили, а помяли ямщика с почтарем.

Деньги, само собой, забрали.

- Много денег было?

- Способия солдаткам на всю волость везли. Сколько там сумм было одному богу известно. Остались бабы и детишки на мели. Недаром говорится: где тонко, там и рвется,

- Выдадут! Вдовы и сироты за разбой не ответчики, - сказала Маша.

- Как бы не так, милая. Не выдают!

- Не имеют права, - возмутилась Катя.

- Об твое право, девка, ноги господа вытирают, - вдруг очнувшись, сказал солдат.

- Ты смотри-ка, мы думаем, он спит, а он - ушки на макушке. Обскажи, Лука, девкам, пусть зараныпе учатся на кулак нужду мотать.

Солдат сдвинул с переносицы шапку, подобрал ноги, но отмолчался.

- Ох и хватил Лука мурцовки! С германцем воевал, с австрияком воевал, два раза раненный был...

А домой не пущают. Приставили вот почту от варнаков стеречь.

Пока старик сообщал девушкам, что за особа охранник почты, сам солдат слушал его слова о себе с подчеркнуто серьезным видом. Глаза замерли, устремленные к какой-то одной точке, и что-то светилось в них горькое-горькое, до ужаса мученическое.

- Истинно так, - сказал он, когда старик умолк. - Русская душа, девки, как конопляная нитка: ткут - бьют ее, холст отбеляют - опять ее бьют, справу сошьют - опять рубелем по ней лупят.

- Ну а конец-то когда-нибудь этому битью настанет, или вечно так будет? - спросила Катя, улавливая настроение солдата.

Тот сощурил глаза, пристально посмотрел на девушек и опустил голову, пристанывая. Катя поняла, что солдат опасается вести дальше откровенный разговор, а может быть, считает своих собеседниц еще зелеными, чтоб судить о житье-бытье.

Но старик, полуобернувшийся на передке к своим пассажиркам, вовсе не хотел свертывать разговор.

У него еще путь длинный, и ему не один час придется сидеть в молчании. А он ведь не ворон на суку, поговорить для него все равно что чаю с медом напиться.

Душа от доброго разговора сладко млеет, краше жизнь становится...

- А как же, милая, настанет конец, беспременно настанет! Вот как ноги протянешь, так тебе сразу и полегчает. - Старик засмеялся протяжным смехом, и в уголках его глаз выступили слезинки. Они скатились по щекам, исчезнув в бороде.

- Ну, дед, и весельчак же ты! - позавидовала Маша. У нее на холоде заныла рука, и она старалась уложить ее в укромное местечко - между своим боком и Катиным.

- А что нам, девка, журиться, у нас мука не слежится, - снова с хохотом сказал старик, но, чуть помолчав, уже серьезно продолжал: - Слышь, по-всякому пробовал жить. Тосковал по достатку, завидовал богатым, пробовал в церкву ходить на каждую службу - никуда судьбину свою не сдвинул... А раз так - и горевать перестал...

- Да ты что, одинокий? - спросила Катя.

- Я у господа, девка, не обсевок в поле. Четырех дочерей и трех сыновей вырастил. Одних внуков на трех лавках не уместишь.

- Все живые?

- Все, окромя сына Василия. Пал на войне.

- И все с тобой?

- Рассыпались, как груздья на лужайке. Девки замужем, сыны на приисках, внучата кто где. Со старухой хлеб жуем...

- А кони твои?

- Были б мои, не распустил бы внучат по людям.

Хозяйские. Почтовую гоньбу десятый год хозяин держит.

- Не боишься, что ограбят или убьют?

- Не из пугливых! И раньше не боялся, а теперь-то при Луке кто меня тронет? Убивают, девка, богатых, с них есть что взять.

Пока Катя разговаривала с ямщиком, солдат лежал все с тем же ожесточенным видом, как и прежде. Вдруг он резко поднялся, опираясь на локоть, сказал:

- Врешь, старик! Богатых убивают одиночками, а бедных - тыщами!

И снова лег, зажмурив глаза и стиснув зубы.

- Во-во! Уж тут ты влил в самую середку, Лука!

А вы, девки, чьи будете? Куда вас мать пресвятая богородица несет? Али енералов ублажать едете? Ох, девки, лют до вашего брата этот Карпухин... По деревням солдатки стоном от него стонут. - Старик так и сыпал своей окающей скороговоркой, будто орехи щелкал.

- Нужен нам твой Карпухин! Тоже сказанул, дед!

Мы городские, едем к родителям. Типографские мы. Из тех, что газеты печатают. Знаешь?

- Как же, куривал! А только за что про что Карпухин посадил вас? Он за так даже вшу с себя не сбросит.

И тут опять вскочил солдат:

- Постой, старик, не зубоскаль! Эвон они какие!

Ну сказывайте, что там в газете пишут? Скоро, нет, кровь из народа перестанут сосать? Одни ребра остались, а у иных и ребра повыбили...

Солдат возбужденно дышал, в груди его что-то свистело, в глазах стояла мука.

- А ты приляг, Лука. Сейчас мы тебе расскажем, - заботливо сказала Катя, дотрагиваясь до плеча солдата.