Читаем Сибирь полностью

Посыпались из всех углов вопросы, едва Акимов замолк, чтоб перевести дух. "Этого царя смахнем, а другой не взберется на его место?"; "Царя не будет, кто над народом стоять будет?"; "Германец, не будь дурак, не кинется без царя на наши земли? Как его остановить?"; "На женское сословие новая власть будет землю давать или опять бабы будут работать за здорово живешь?"; "Куда девать царя с охвостьем?"; "Какое размышление насчет способий калекам, солдаткам и сиротам?"; "Сказали: рабочие и крестьяне должны быть заодно.

Не подведут ли городские люди? Кто землю не пахал, тот и бед не видал. Поймут ли, чо мужику надо?"; "Кто сильнее - бог или царь? Почему бог не рассудит с царем по-своему?"...

Акимов отвечал на все вопросы подробно, не спеша.

Развивая их, он ставил от себя дополнительные вопросы. К концу беседы крестьяне многое узнали о тактике большевистской партии, о ее стратегических задачах в назревающей новой русской революции.

Говорить Акимову было тяжело. В избе стало невмоготу душно и смрадно. Жировик уже не горел, а едваедва мерцал. Голос у Акимова, вначале громкий и отчетливый, осип, по лбу и щекам стекали капли пота.

- Ну что, мужики, не пора ли покой дать гостю? - сказал Иван Егорыч, видя, что иным способом не приостановить поток вопросов.

Мужики умолкли, выходили из избы неохотно, молчаливые, погруженные в свои думы. Вышел вслед за ними на воздух и Акимов. И тут снова расспрашивали его о фронте, о Жизни крестьян в других местностях России. Наконец, проветрив избу, Иван Егорыч зазвал Акимова и Лукьянова назад и уложил их на нары, уступив прежде всего и свое место.

А часа через три он же поднял их, напоил чаем в сумраке, чуть раздвинутом открытой печкой, и показал, как выйти на летнюю тропу с затесом. Лес был еще погружен в темноту. На небе никаких признаков, что приближается утро, но оно приближалось. Потянул верховой ветер. Закачались макушки деревьев, посыпалась кухта, касаясь своими острыми кристалликами щек и ресниц людей. Шумом и свистом наполнилась непроглядная Чулымская тайга.

Акимов отошел от стана саженей сто, оглянулся.

Сквозь голые деревья увидел пылавший костер, скрюченные фигуры крестьян, обогревавшихся возле огня и ожидавших своей очереди на сон в избе, подумал: "Нет, нет, эти люди достойны лучшей судьбы. И они вырвут ее у российского царизма и капитала. Придет срок, придет!"

Он вспомнил о своем ночном разговоре с кусковскими мужиками, об их вопросах, похожих чем-то на жадные глотки истомленного зноем путника, и не пожалел, что был с ними откровенен и прям, как с товарищами по борьбе.

5

Очередной привал Лукьянов устроил на усадьбе Юксинского староверческого женского монастыря. Поляна, на которой когда-то размещался монастырь, заросла подлеском, покрылась от осевших построек буграми и ямами. Мало-мало сохранилась лишь келья игуменьи, расположенная на берегу речки, на холме, в окружении кедров и сосен. Несомненно, и это убогое, вросшее в землю строение так же сгнило и развалилось бы, как и другие постройки, если бы охотники, проходившие здесь по тропе, время от времени не протапливали избу, спасаясь в ней в зимнюю и осеннюю пору от холода, снежных буранов и проливных дождей.

Когда вошли в избу, Акимов осмотрел ее тесаные стены, покрывшиеся грибком, плесенью и трухой, и, взглянув на Лукьянова, спросил:

- Неужели, Степан Димитрич, в самом деле жила здесь игуменья?

- Без ошибки. Звали ее Евфалия. Видная, говорили, была старуха, властная. Весь монастырь в кулаке держала. Их тут, монастырей-то, по юксинским лесам несколько. Долго тут монахи и монашки жили, а всетаки как староверчеству подорвали корни, и они стали таять.

- А какого они толка?

- Чего по-настоящему не знаю - про то и врать не буду. Называли себя некоторые бегунами, а что к чему, объяснить не могу. Родитель мой сказывал, что особые строгости блюли в этом женском монастыре. Ну оно и понятно. Везли сюда девушек со всех мест и даже из Других держав. Про саму игуменью тоже болтали, что она приехала из Вены, умела говорить по-французски и по-немецки.

- Выходит, многое видели эти стены, многое слышали, - снова окидывая глазами избу, задумчиво скавал Акимов.

- Не говорите! Сколько здесь слез пролилось - ведром не вычерпаешь. Рядом тут есть озеро, небольшое, но глубокое. Дно в солнечный день не просматривается. Охотники назвали это озеро "Девичьи слезы".

Видать, назвали не зря. Молодые монашки сигали туда с грузилом на груди. Долго в этом озере рыбу не ловили: человечиной питалась.

Акимов представил себе жизнь девушек в монастыре, все, что могло происходить под этой крышей... Каторга, секретный отсек Шлиссельбурга, ад... Захотелось встать и уйти отсюда немедля. Лукьянов словно почувствовал его настроение.