Читаем Сибирь полностью

Он направился в избу, но повернул к реке посмотреть, как там морда, удачно ли он проставил ее, с трудом протолкнув в полынью, под лед. Что-то беспокоило его. Ловить мордами рыбу ему не приходилось. Ставил ловушку, опираясь только на здравый смысл и чутье. Потянув морду к себе, он почувствовал, что она стала малоподвижной и тяжелой. Неужто удача? Веревка, которой морда была привязана к палке, воткнутой в сугроб, показалась Акимову непрочной. Она уже изрядно подопрела и могла оборваться. В этом случае течением ловушку забьет под лед, и тогда все пропало. Акимов сбросил рукавицы и, обжигаясь о ледяную воду, принялся перебирать веревку, осторожно подтягивая к себе морду.

Морда подошла к самому краю полыньи, и он увидел, что она битком набита рыбой. Схватив ловушку за становые кольца, сделанные из самых крепких прутьев, Акимов выволок ее на лед. В горловину он вытряс рыбу. Тут были и окуни, и ерши, и подъязки, и щуки.

Если он больше не поймает ни одной рыбки, то и этой ему хватит на неделю по меньшей мере.

Вот она, черт ее возьми, жизнь! Даже в трудных и безвыходных положениях случаются удачи. Ну разве думал он каких-нибудь три часа назад, сидя за столом и строго ограничивая себя в еде, что так неожиданно повезет ему?!

Акимов осмотрел морду и вновь просунул ее в полынью под лед.

А время приближалось уже к полудню. Надо было думать об обеде. Акимов выбрал на льду самых крупных окуней и решил сварить их. Окуни могли бы дать прекрасный навар, но для ухи у Акимова не было ничего, кроме соли. А какая же уха без лука, перца, картошки? "Привередливое существо человек, усмехнулся Акимов. - Утром не знал, как прокормиться, а сейчас разбогател и корчу из себя барина: подай уху, подай специи. А ведь, в сущности, спасибо и за это, спасибо сибирской природе за ее щедрость".

Акимов готовил обед не спеша. Лучше занять себя каким-нибудь делом, чем коротать время в нудном безделье.

Кажется, не избежать ему этого. Поразмыслив еще и еще раз, он все-таки решил сидеть здесь и день, ц два, и три, сидеть, сколько потребуется. Цепочка партийной связи не может не сработать, если даже в одном из звеньев произошел по какой-то причине разрыв.

Дело это более или менее сейчас отлажено. Большевики многому научились за последние годы, немало внесено нового в формы и методы конспиративной работы. В Томске знают, что он вышел из Дальней тайги.

Следовательно, проявят тревогу, если он в означенный срок не придет на явку.

А вот если он начнет ломиться вперед очертя голову, то неизвестно, к чему это приведет. Вдруг там, на воле, возникла какая-то новая ситуация. Ведь отсюда, из тайги, ему ничего не видно. Терпение. Терпение.

И еще раз терпение.

Окуни между тем сварились. Отковырнув ножом кусочек рыбы, Акимов попробовал ее и остался доволей. Конечно, это не Филаретов карась, испеченный в вольном духу русской печки, по пища ничего себе, дай бог каждому беглецу иметь такое блюдо в дороге!

Акимов поставил котелок с окунями на стол, отрезал кусочек хлеба и начал с аппетитом есть. Он не был чревоугодником, но молодой, деятельный организм его требовал поддержки, и потому насчет восточной мудрости "завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу" - Акимов держался своей точки зрения: хорошо, когда и первое, и второе, и третье все при тебе. Друг в этом случае не пострадает. А о враге Акимову думать не хотелось.

2

Акимов заканчивал уже обед, когда ему показалось, что за стеной избы кто-то кашлянул. Он отодвинул котелок, поднял голову и замер в ожидании. Если послышится опять какой-то посторонний звук, он немедленно кинется и откроет дверь. Но дверь открылась без его усилия. Она взвизгнула на проржавевших крючках, дневной свет хлынул в избу, и Акимов увидел сильно склонившегося в дверном проеме высокого мужика.

На нем были черные пимы с загнутыми голяшками, теплые брюки, обшитые на коленях круглыми заплатами из кожи, короткий полушубок, изрядно поношенный и потерявший уже свой первоначальный кирпично-бурый цвет, и мохнатая папаха из овчины.

Мужик ни слова еще не сказал, а Акимову уже показалось, что он где-то видел его. И мужик, видимо, признал Акимова, шагнул через порог да и замер, не торопясь закрывать дверь.

- Если не обознался, то вроде Иван Иваныч?

Голос показался Акимову совсем знакомым, и он в упор посмотрел на вошедшего. Мужик смотрел на Акимова цепкими, очень пристальными глазами. Один глаз был серый, другой - с коричневым отливом. Разве можно спутать этого человека с кем-то еще?

- Неужели Степан Димитрич?

- Я, Иван Иваныч, я.

- Глазам не верю.

- Не верите, а все же я, - засмеялся Лукьянов. - Что, переменился шибко? А вы-то! По годам - тот же, а обличье не ваше. Борода! Как у старовера. И вроде в плечах раздались.

- Проходите, Степан Димитрич, раздевайтесь. Обед вон, кстати, на печке.

- Что ж, пройду... У вас тут тепло.