Читаем Сибирь полностью

Теперь ожесточенно кидается в спор сам Кондрат Судаков. Он высокий, худой и гибкий, как тальниковый прут на ветру. Легко согнется в одну сторону, повернется быстро-быстро, согнется в другую сторону. Одну руку держит, прижав к животу. На ней цел только один большой палец. Остальные срезаны снарядом как ножом. Кондрат из тех, кто пострадал на фронте в первые месяцы войны. Одет он в азям под опояской, широкие холщовые штаны и бродни с завязками выше щиколоток. Голова в плешинах после ожогов все там же, на фронте. Седоватые волосы растут клочьями, напоминая кустарник по косогору.

- Это почему же, по какой такой причине я буду виниться перед Гришкой?! - надтреснутым голосом кричит Кондрат. - Только потому, что он богатый, а я бедный?! А может, потому, что он сват старосте...

- Ты, это самое, как ее, охолонись, Кондраха, - предупредительно машет костлявой рукой Филимон.

Кондрат разъяряется еще больше:

- Ну что, занутрило тебя, паскуда!

Но тут Кондрат перехватывает: обзывать старосту не полагается. Как-никак он избран народом, и его достоинство должен оберегать каждый, по нраву ли он тебе или нет.

- Язык держи на привязи! - орут сторонники Филимона.

- Что вы взъелись-то, ироды?! Кондраха в горячке лишку взял! Матом бы тебя, Филимон, если по заслуге, - раздается голос из бабьего угла.

Гвалт несусветный. Никто никого не слушает, все кричат. Бабы повскакали с полу, машут руками.

И вдруг опять все стихают и смотрят на Мамику. Она встала, подняла свою клюку, грозно трясет ею над головами, глаза расширились, горят гневным огнем; да и голос откуда-то взялся - слышно в дальнем углу.

- Бесстыдство! Срам! Обчество тут или гульбище?!

А Филимон-то, староста-то наш, орет пуще всех!

Филимон опускает голову, жалко всплескивает руками, затихает. Знает Селезнев силу этой старухи! Живет около ста лет, а ума не теряет. Не только отцы, деды еще не раз прибегали к мудрости Мамики.

- Как ее, это самое, винюсь, Мамяка, - бормочет Филимон.

- Рассуди их, Мамика! Рассуди-ка сама! Неделю будут кричать, а мира не наступит! - наперебой друг другу вопят бабы.

- Прости, бабка Степанида! Схватило за сердце...

Удержу нет," - изгибается в сторону старухи с виноватым видом Кондрат Судаков.

- Как скажешь, Степанида Семеновна, так и будет, - подает свой голос Лукьянов. По опыту он знает, что никто так не умеет утихомирить лукьяновских мужиков, как Мамика. Знает он и другое: человека бедного и униженного она обязательно защитит, поэтомуто Мамику недолюбливают лукьяновские богачи, но пойти в открытую против нее не рискуют. Правда, случается, что слово Мамики оказывает действие ненадолю: его либо забывают, либо обходят - и все-таки ее слушаются хотя бы в тот момент, когда кипят страсти, когда может вспыхнуть пожар междоусобицы.

- Григорий побил Мишку Кондрата Судакова, а Судаковы связали Григория. Они квиты, селяне, - говорит Мамика тихим, но отчетливым голосом.

- Правильно! Справедливо! - кричат из всех углов.

- Кондрат рыбачил в омутах. Рыбу сам ел, продал, - продолжает судить Мамика. - В том беды нет.

А у тебя, Григорий, он рыбу не брал. Брал у господа бога. Омута, Григорий, общие, всем дадены. Хочешь, и ты возьми. У Степахи Лукьянова брал же? Из Конопляного озера брал? Брал. Не по-божьи, Григорий, грешно как: вишь, тебе можно, а другому нельзя.

- Правильно! Справедливо! - слышатся голоса, но староста и его дружки недовольны, насупились, перетлядываются, клянут про себя Мамину самыми непотребными словами.

- А кто недоволен, мужики, кто норовит жить не по-соседски, тому скатертью дорога из Лукьяновки.

И допрежь так было. - Мамина возвышает голос, и, хоть глаза ее вновь прищурены и будто подслеповаты, она все видит, все улавливает.

- Правда! По-соседски надо жить! - соглашаются наиболее спокойные, рассудительные мужики и бабы.

Попробуй-ка вот тут не согласись с Маминой, усомнись в ее правоте живо со сходки вылетишь. И Филимон и Григорий понимают это и, смиряя свое внутреннее буйство, топчутся на скрипучих половицах, крякают, сжимают кулаки, прячут от односельчан тяжелые от злобы глаза.

- А теперь встань-ка, Григорий, да подь сюда. - Мамина тычет пальцем, показывая, где встать мужику. - И ты, Кондрат, подойди ко мне, - велит она Судакову.

Кондрат и Григорий продираются сквозь толпу разгоряченных людей, подходят к Мамике. Они стоят сейчас друг против друга, опустили головы, как быки, будто вот-вот начнут бодаться не на жизнь, а на смерть.

- Поручкаться, мужики, надоть. И жить без злобства, забыть про все худое между вами, - увещевает их Мамина.

Григорий первым протягивает руку. Кондрат чуть прикасается к ней своей культяпкой и суетливо отходит. Все понимают, что при таком рукопожатии едва ли между мужиками воцарится мир надолго, но все знают, что даже худой мир лучше, чем война. Вон она полыхает на земле который уже год, и нет ей конца-края.

А бед сколько? Горя? Слез? Кто все учтет?

Все уже готовы разойтись, но Филимон стучит кулаком по столу и сообщает ошеломляющую всех новость: