В фантастической сатире Дизраэли тема машин предстает перед читателем дважды: в начале повествования в виде тезиса Попаниллы о человеке как живой машине, и в дальнейшем — в виде одного из аспектов врэблёзианского общества. В своем следующем произведении, романе «Молодой герцог», писатель вновь обращается к данной теме. В «Молодом герцоге», о котором еще пойдет речь, Дизраэли ставит себе иные задачи, чем в «Путешествии Попаниллы», и, соответственно, ориентируется на поэтику светского романа, а не фантастического гротеска. Однако уже в начальных главах «Молодого герцога» появляется персонаж Пококуранте[55], имя которого совпадает с именем сенатора в вольтеровском «Кандиде» («Candide, ou l’Optimism»; 1758) (см.: Вольтер 1987: 226); этот факт указывает на то, что преемственность идей, затронутых в предыдущем произведении, будет сохранена. И действительно, в «Молодом герцоге» автор отдает дань сатире. В этом произведении насмешка над утилитаризмом вводится в качестве одной из побочных тем. Как и в «Путешествии Попаниллы», она объединена с темой машин. В одном из заключительных эпизодов «Молодого герцога» рьяный утилитарист Дункан Мэкмэрроу доводит до сведения человечества, что «мы заблуждаемся, когда мним себя чудом Творения».

VI

Публикация «Путешествия Попаниллы» осталась незамеченной современниками, и на нее мало обращали внимания впоследствии (см.: Blake 1966b: 54). Однако год спустя, в 1829 году, увидела свет статья Томаса Карлейля «Приметы времени» («Signes of the Times»), посвященная тому, как «механический век» изменил прежние отношения между людьми, увеличив пропасть между богатыми и бедными; в этой статье автор окрестил индустриальную цивилизацию «знамением времени»:

Отмечая огромный размах индустриализации в Англии начала XIX века и неизмеримо возросшую роль машин в процессе производства, Карлейль, впрочем, не отрицает положительные результаты технического прогресса. Однако для Карлейля эта положительная роль в полной мере проявляется только тогда, когда она не сопряжена с бентамистским прагматизмом. Если же машина становится лишь средством извлечения выгоды, а прибыль и убытки — мерой ценности вещей и людей, то общество превращается в «гигантское маховое колесо», с которым соединены и движению которого полностью подчинены все члены общества, «всего-навсего более мелкие колесики единого механизма» (см.: Ibid.: 14–15, 17, 19, 22). Для Карлейля подобная метаморфоза означает гибель самой сущности человека — внутреннего духовного начала. Именно здесь Карлейль видит опасные симптомы «механического века»: религия, искусство, литература перестали культивировать в человеке нравственность и красоту, они используются в качестве средства для получения наживы (см.: Ibid.: 22–23). «<…> мы всё больше обеспечиваем себя гражданскими свободами, тогда как нравственная наша свобода утрачена» — таков, по Карлейлю, итог «механического века» (Ibid.: 27).