— Ваше предложение, господа Флаксмен и Каллингем, для нас огромная честь, невероятная честь, но принять его мы не можем. Мы пробыли в изоляции слишком долго и не способны ни рекомендовать вам развлечения, ни тем более поставлять их. Нас тридцать, обремененных своими маленькими занятиями и любимыми делами. Нам этого достаточно. Я говорю от имени всех моих двадцати девяти братьев и сестер, так как в течение последних семидесяти пяти лет у нас не было расхождений по подобным вопросам, а потому я от всей души благодарю вас, господа Каллингем и Флаксмен, да-да, от всей души, однако наш ответ — нет. Нет, нет, нет и нет.

Голос, доносившийся из динамика, был абсолютно монотонен, и нельзя было понять, насколько это смирение серьезно. Тем не менее разговорчивость яйца рассеяла смущение Флаксмена, и он принялся вместе с Каллингемом улещивать, убеждать и умолять яйцеглава, а Зейн Горт время от времени подкреплял их доводы изящными логическими подробностями.

Гаспар, который молча маневрировал так, чтобы оказаться поближе к няне Бишоп, очутившись возле робота, шепнул:

— Действуй, Зейн. А я-то думал, что ты сочтешь Ржавчика уродом — нероботом, как ты выражаешься. Ведь если на то пошло, он всего лить стационарная думающая машина. Вроде словомельницы.

Робот задумался.

— Нет, — шепнул он в ответ, — он настолько мал, что не может внушить мне подобное чувство. Для этого он слишком… слишком уютный, если прибегнуть к вашему выражению. К тому же он наделен сознанием, которого у словомельниц никогда не было. Нет, он не неробот, он — аробот. Он — такой же человек, как и ты. Правда, в оболочке, но это не имеет никакого значения — ведь и ты тоже скрыт в оболочке из кожи.

— Да, но у меня есть отверстия для глаз, — заметил Гаспар.

— У Ржавчика они тоже есть.

Флаксмен бросил на них свирепый взгляд и приложил палец к губам.

К этому времени Каллингем уже несколько раз повторил, что яйцеглавам нечего опасаться, что создаваемые ими произведения окажутся далекими от жизни — это он, как директор издательства, берет на себя. Флаксмен же с противной слащавостью расписывал, какое благодеяние совершат яйцеглавы, когда поделятся накопленной за неисчислимые тысячелетия (его собственные слова) мудростью с отягченными телами короткожителями. Разумеется, мудрость эту лучше всего будет воплотить в остросюжетные, увлекательные повести. Ржавчик время от времени вновь коротко излагал свою позицию, выдвигал новью аргументы, уклонялся от возражений, но не отступал ни на шаг. Во время своего медленного дрейфа по направлению к няне Бишоп Гаспар поравнялся с Джо Вахтером, который, нацепив кусочек пены на конец карандаша, сыпал на него клочки бумаги, чтобы он не прилип ко дну мусорного совка. И тут Гаспару пришло в голову, что Флаксмен, и Каллингем вовсе не те цепкие, хитрые и ловкие дельцы, какими они старались казаться. Их ни с чем не сообразный план получить от двухсотлетнего законсервированного мозга произведения, которые увлекли бы современных читателей, выдавал в них безответственных мечтателей, возводящих воздушные замки на песке.

Но, спросил себя Гаспар, если уж издатели способны на подобные фантазии, какими же фантазерами были прежние писатели? Эта мысль ошеломляла, точно открытие, что твоим прапрадедом был Джек-Потрошитель.

17

Из этой задумчивости Гаспара вывело невероятное заявление Ржавчика. Яйцеглав за два века своего существования не прочел ни единой книги, смолотой на словомельнице!

Первой реакцией Флаксмена был ужас, словно Ржавчик объявлял, будто им постоянно недодают кислорода, что превратило их в кретинов. Издатель, хотя и был готов признать, что в прошлом не уделял достаточного внимания своим подопечным в «Мудрости Веков», тем не менее обвинил персонал Детской в злостном лишении яйцеглавов самой элементарной литературной диеты.

Однако няня Бишоп с горячностью указала, что правило «НИКАКОГО СЛОВОПОМОЛА» было установлено самим Даниэлем Цуккертортом при основании Детской и мистеру Флаксмену следовало бы об этом знать. Изобретатель настаивал на том, что яйцеглавы должны получать самое лучшее интеллектуальное и художественное питание, а чтиво, производимое словомельницами, он объявил вреднейшей примесью. И это правило соблюдалось очень строго, хотя в прошлом какая-нибудь безответственная няня и могла тайком подсунуть в рацион две-три свежесмолотые книги.

Ржавчик подтвердил ее слова и напомнил Флаксмену, что Цуккерторт остановил свой выбор на нем и его товарищах именно потому, что они были преданы высокому искусству и философии, а к науке и особенно технике питали глубочайшее отвращение. Разумеется, иногда продукция словомельниц вызывала у них некоторый интерес чисто умозрительного свойства, но этот интерес никогда не был большим, и правило «НИКАКОГО СЛОВОПОМОЛА» не причиняло им ни малейших неудобств.

Тут Гаспар добрался наконец до няни Бишоп, которая, когда Ржавчик разговорился, отошла в дальний угол кабинета. Там можно было шептаться, не мешая остальным, и к большому удовольствию Гаспара няня Бишоп как будто не имела ничего против его общества.