Читаем Шут и Осень полностью

Бабочка… Такая хрупкая, с помятыми от её пальцев крылышками. Сколько она пробыла в этой смертоносной темнице? Наверное, недолго. Ведь паук ещё не пришёл за ней. Коленям было больно от твёрдого камня, но она забыла про всё, глядя на эту мёртвую пленницу. Её крылья уже покрылась слоем пыли. Но паук ещё не тронул эту красивую оболочку. Она её спасёт. Спрячет от паука. Лишит его добычи. Сохранит её прелесть.

Она будет отбирать у паука всех его ярких неосторожных жертв. Будет высвобождать из плена хрупкие тела и прятать в секретное место. Один день. Одна бабочка. Будет освобождать их от участи быть съеденными, от участи сгинуть в нутре этого монстра. Но не сделает ничего, чтобы уничтожить его ловушку…

За месяц до этого. Кажницкий замок.

Пир Дубовой недели.

Весь люд приносит с собой лучшую снедь, имеющуюся в доме. Садятся они в круг и начинают пировать, угощая первым короля, а потом и друг друга. Вино течёт рекой, и нет ограничения в яствах, ибо это дары великой Осени и принимать их надо с благодарностью. Тот же, кто не явится на пир или же уйдёт с него раньше положенного срока, становится добычей Чёрного Дрозда, и поутру остаётся от него лишь хладное тело.

Она была серой мышью. Скучной и неинтересной. Старая, никому не нужная. Затянутая в корсет, бледная невидимая тень. Веснушки. Они рассыпались по лицу, шее и даже груди. Рыжие вьющиеся волосы. Серо-зелёные глаза. Тусклые и невыразительные. Все её платья были чёрного, серого и коричневого цвета, вышедшими из моды лет десять назад. Но её манеры всегда были идеальны, а голос тих. Репутации могла позавидовать даже монахиня. Тридцать два года… Что она видела за это время? Замуж в семнадцать лет. Её мужу было пятьдесят. В первый раз она увидела своего супруга в день свадьбы. Старый, со злобным выражением лица, он жаловался своему пажу, что его невеста слишком неказиста. А после этого, кряхтя, мучил её тело, чтобы потом выговаривать, что она похожа на бревно. Больше десяти лет жизни она терпела упрёки и оскорбления. Терпела его мокрые губы, глаза навыкате, как у жабы, обшаривающие её тело, вечные оскорбления и упрёки, что не может родить наследника.

И вот теперь он отсылал её в монастырь. В самый дальний, какой только смог найти. А она даже рада. Наконец всё это закончится. Она станет сначала послушницей, потом монахиней. Будет выполнять поручения и молиться… О чём-нибудь. Там она будет носить грубую рясу и отрежет свои жуткие волосы. Там она состарится и умрёт.

А когда-то она мечтала удивить мужа своим искусным шитьём. Эльжебета вытащила со дна сундука тонкую ночную сорочку с вышитым подолом и рукавами. Там были изображены красивые незабудки. Но она так никогда и не надела эту рубашку. Как только муж увидел её обнажённое тело, покрытое веснушками, тут же скривился и велел больше никогда не снимать грубую сорочку.

Она не забудет это унижение, осознание того, что даже для уродливого старика она непривлекательна.

Ночная рубашка вновь отправилась на дно сундука. А ведь раньше, слушая рассказы подруг, она мечтала поражать мужа своими красивыми соблазнительными корсетами, сорочками и подвязками. Какой же наивной она тогда была. И глупой.

За дверью раздались чьи-то голоса, и Эльжебета быстро захлопнула крышку сундука.

В Кажницком замке ей предстоит пробыть три недели. Если бы не приглашение короля, то она уже давно бы тряслась в карете по пути к Северному кряжу. Но его величество Марк хотел видеть при дворе и графа, и графиню, поэтому Эльжебета сейчас находилась здесь. Как всегда, ей выделили самую бедную комнату, в Северной башне, по соседству с личной прислугой короля. Граф должен был прибыть лишь через неделю, поэтому сейчас она наслаждалась таким желанным одиночеством. Если бы можно было просидеть в этой холодной комнатушке все три недели. Спрятаться под одеялом, чтобы не слышать обидные слова за спиной, злобный шёпот. Но насмешки красавиц – малая плата за семь дней спокойствия. Как и прежде, она будет наряжаться в свои старые платья, носить причёску, которая ещё больше её старит, надевать глупый чепец и делать вид, что ничего не слышит. Ни как её называют уродливой старой горгульей, ни как издеваются над её проклятыми веснушками. Ничего. Будто она глуха.