Читаем Шут для птичьего двора полностью

Голос хозяина срывался на фальцет. Заглядывая панически расширившимися глазами в лицо Чацека, валяющегося на полу в пугающей неподвижности, трактирщик теребил его, пытаясь поднять на ноги.

— Сын, говоришь? — глаза Астида недобро блеснули. — А что, позволь спросить, твой отпрыск делал в нашей комнате ночью? Никто из нас его туда не звал.

Хозяин обомлел.

— Ах, мерзавец…. Ах, негодник…. Иланы, милостивые иланы! Простите его! По неразумению он, по глупости малолетней! Уж и зарок давал, и Хлебной Мато божился, что ни пальцем больше ни-ни…. Простите, а? Я его сам, сам накажу, чтоб впредь неповадно было. Будьте гостями, сколь надобно, задарма, ни монеты с вас не возьму! Только стражи не надобно.

— Стражу? — ухмыльнулся Астид. — Зачем нам стража? Нам с вашим литтадом разбираться недосуг. За проказы этого оболтуса тебе перед нами отвечать.

— Благодарствуй, илан! — расплылся хозяин медузой на полу подле своего непутевого отпрыска. — Милостивый илан!

— Что есть — то есть, — перемигнулся с Ригестайном полукровка. — За постой мы тебе ничего не должны. Снабдишь нас лошадьми и провиантом на дорогу.

— Да, илан, — истово закивал хозяин. — Самых лучших коней дам. А что ж с Чацеком-то? Чегой-то он такой… недвижный-то? Ну как вовсе не отойдет?

— Отойдет, — отмахнулся Астид. — Дней через семь встанет. Есть только особенность одна. Мышцы у него не работают временно. Никакие. Так что гадить эти дни будет под себя.

Хозяин, обреченный долгую неделю убирать за своим непутевым отпрыском, аки за младенцем, только крякнул. Да как ни крути, обгаженный — но живой. Вестрогский судья, прими он жалобу от этих постояльцев, обошелся бы не в пример жестче: вороватой руки горе- грабитель лишился бы наверняка. А то и головы, заяви важные господа о покушении на их жизни.

Лошади, предоставленные хозяином, были не то чтобы очень уж хороши. Но, тем не менее — лучшее, что нашлось в конюшне постоялого двора — три немолодые кобылы. Гилэстэл скептически покосился на смирную скотину, более привычную к оглоблям, чем к седлу.

— В столице поменяем. Если дотянут еще. Астид, напомни мне в дальнейшем прикупить тут постоялый двор.

До столицы лошади все же дотянули. Астид, взявший на себя хозяйственные обязанности, сбыл загнанных кобыл в армейские конюшни, предварительно нехитрым заклинанием подправив их стать и внешний вид. Взбодренные магией кобылки бодро цокали за довольным каптером по мощеному булыжником двору, а Астид ухмылялся, глядя им вслед и подбрасывая на ладони кошель. Наутро конюхам предстояло испытать немалое удивление.

До памятного Астиду и Гилэстэлу трактира «Королевский виночерпий» добрались пешком. Не было уже в живых Вантада и его супруги. Не было и банных девушек, встречавших когда-то напуганного и юного Астида. Хозяйничал тут младший сын Вантада — Оствуд, под стол пешком ходивший в последний визит князя в столицу. Но стоило Гилэстэлу войти в прохладный полутемный зал, как к нему, склонившись в поклоне, с радостно-настороженной улыбкой выкатился круглощекий пузатенький дядечка в широком переднике, нисколько не напоминающий внешностью своего папашу. Вопросительно приглядываясь ккнязю, толстячок склонился в поклоне.

— Ваша светлость?

Князь кивнул с легкой полуулыбкой.

— Ваша светлость! — в голосе трактирщика слышалась неподдельная радость. — Наконец-то! Наконец- то! Князь! Батюшка все вас поминал перед кончиной, и мне наказывал — почитай, говорил, Оствуд, Его светлость превыше всех. Поскольку в устах его истинное королевское слово, а в руце его — истинная королевская милость. Прошу вас, князь, проходите. Ваши портаменты завсегда в вашем распоряжении. Купальню готовить ли?

На согласный жест князя Оствуд крикнул куда-то в нутро трактира, а сам повел гостей в «портаменты». Астид, проходя по залу, взглянул на стол, что стоял ближе всех к дверям. Полузабытое ощущение невосполнимой и горькой утраты мелькнуло и тут же пропало. То, что произошло здесь в пору его юности, осталось простым воспоминанием о давнем неприятном событии — маорурен и время были действенными средствами от сердечной боли.

— А что, друг Оствуд, в столице сейчас делается? Все балы да праздники? — удовлетворенно оглядев предоставленные комнаты, в которых все почти осталось по-прежнему, спросил князь.

— Как в воду глядите, ваша светлость, — ответил Оствуд, пожав плечами с легким сожалением. — Вот намедни про новый праздник объявили. Казна мошну тянет изрядно — налоги, пошлины, сборы. Добро бы на что дельное. Вона, мост кузнецкий бы поновить из казны-то, опоры повыкрошились. Какой там. Слободчане кузнецкие сами скидывались. А по мосту-от, почитай, вся столица топочется. А приют сиротский? Одно слово — приют, а хуже, чем в тюрьме. Бываю я там, то харч какой снесу, то денег толику. Взял бы там кого, да своих ртов четверо. Их кормить в первую голову надо.

— А что казна? Сироты — дело государственное.

— Казна… Ноне почти все, что людское было, казенным стало. Да толку не прибыло.

— Как так? — поднял бровь князь.