Мург был уверен, что бьёрны захотят выследить «тролля», и потому без устали сыпал вонючий порошок возле пещеры. Сырая-сырая погода сильно мешала его затее, и порошок уже заканчивался, но однажды всё сработало. Когда в одно прекрасное утро мы услышали сперва лай собак возле нашей норы, а потом их беспомощное повизгивание, мы поняли, что страх пророс новыми цветами воображения в умах местных викингов. Мург взревел, а своды гранитной пещеры многократно усилили его рёв, и охотники просто разбежались.

Мрачная слава тролля из гранитной пещеры росла. Так прожили мы несколько лет. Мург обучил меня своему рёву. Нам приходилось каждый день полоскать горло отваром трав, чтобы поддерживать силу голоса. Иногда под ранней луной мы пели вечернюю песню троллей в две глотки, и, если кто-то из рыбаков дольше обычного задерживался возле берега моря, его ожидало сильное потрясение. Но через некоторое время Мург стал замечать, что его голос слабеет. И камни он уже не мог разбрасывать так далеко и мощно как раньше. Мург подолгу сидел возле огня и ему всё время было холодно. Он уже не надевал на себя «жабью шкуру», потому что эта работа забирала у него много сил. Два года назад Мург умер.

Он стал троллем, чтобы не быть рабом у бьёрнов. И я стал троллем, но, в отличие от Мурга, я только забыл своё имя, но я не забыл, что я человек, и родом я – с острова Ран.

ГЛАВА 12

Профессор Стокгольмского университета Гуннар Мюрдаль имел одну человеческую слабость – он коллекционировал старинные часы. Точнее – не то, чтобы коллекционировал, а просто увлечённо копался в их механизмах, таких отточенных, аккуратных и надёжных, что это вызывало у него благоговейный трепет.

Возможно, кто-то назвал бы его микрофилом, как любого потерявшего голову на красоте булавочных микроскопций, – например, на детально точных парусниках, загнанных в бутылочное пространство, – но Мюрдаль просто любил добывать время из колёсиков, анкеров и пружинок. Старых, заметим, старых! С их тусклой бронзой и хрустальными стёклами. А лучшие во всех Северных странах часовщики жили на Борнхольме. Это было известно даже за пределами Дании. Потому изредка Гуннар Мюрдаль позволял себе прокатиться ночным курьерским поездом до Копенгагена, а оттуда – паромом до Рённе, крохотного и неприметного городка среди каменных островков и островищ Скандинавии. Здесь, в Рённе, он пополнял свою коллекцию, надо сказать небольшую, но очень изящную.

За зелёными стёклами кафе море опаловым сиянием размазалось в дожде. Его прижигала золотая корона, отпечатанная на стеклах, и всё это опаловое море, и текучее небо, и осень с её дождями находились под знаком золотой короны. Это было единственное кафе в Рённе, и оно, конечно же, принадлежало шведам. Местная публика сюда не ходила, клиентуру составляли туристы с дорогих яхт, приходящих из Копенгагена. Но сезон уже закончился и в кафе царила осенняя усталость и безлюдье.

Было воскресенье, 22 октября 1933 года. До парома на Копенгаген оставался ещё час, и профессор вяло наблюдал, как в гавань заходят рыбацкие шхуны. Его шведская натура требовала фики35 как чего-то неизбежного, неотвратимого и категорически важного. Даже в дороге, даже мимоходом и под дождём. Поездка оказалась напрасной. Часовщик Гуслов заболел и принять профессора из Стокгольма не смог. Впрочем, это недоразумение не повлияло на аппетит профессора. Точнее – на ту его часть, которая отвечала за фику с чашкой крепкого кофе и горячим молоком. К тому же в этом шведском кафе среди датского кондитерского однообразия профессор обнаружил прекрасные хэтвэги36 с густым миндальным кремом и в молоке с ванильным сахаром. Он отвлёкся от мыслей про часы, но фика – это не только поедание пирожных. Для любого шведа фика означает «болтать под чашку кофе», а болтать было не с кем. Рассказывают, будто эту традицию придумал сам король Густав III в восемнадцатом веке. Хотя, принято считать, что он был противником кофе.

Шхуны тащили селёдку в порт, и это выглядело скучно. Неожиданно кто-то сказал:

– Представляете, профессор, в эту гавань когда-то мог входить шведский драккар. Вот это было зрелище!

Мюрдалю трудно было это себе представить, потому что его викинги плавали в кофейном море, в котором волны поднимали миндальный крем с ванилью.

Он обернулся и увидел того парня из университета. Мюрдаль не помнил его имени. Вернее, его именем было Непослушание, какое обычно используется детьми, чтобы взрослые обратили на них внимание. Правда, в данном случае обращать внимание было не на что.

Этот парень старался себя заявить выразителем всеобщего студенческого умостроя и возрастного протеста, хотя никто не давал ему таких полномочий. Он возглавлял противостояние студентов и профессуры, как великий конфликт старого и нового, конфликт эксплуататоров и подчинённых. Конфликт как неизбежность столкновения с теми, в ком накопилась критическая масса противоречий.

Другими словами, он выступал глашатаем третьего закона диалектики в студенческом сообществе экономического факультета.