Читаем Штопор полностью

Самолет приземлился во львовском аэропорту уже вечером. Какой это был вечер! И небо здесь совсем другое — не желтое, как там, над горами, а лазоревое, и облака, разбросанные у восточного горизонта, — небольшие, аккуратные, как клочки лебяжьего пуха, и воздух напоен таким ароматом, что голова кружится.

Днем прошел дождь (лето здесь тоже не то что в Афганистане — с частыми дождями и грозами), и земля еще парила, источая медвяные запахи благоухающих цветов и деревьев.

Михаил вышел из самолета, остановился, очарованный красотой родного края; все ему казалось милым и незабвенным, дорогим и близким, лучше которого нет и не может быть ничего на свете. Полгода он не был здесь, а как соскучился! Быстрее захотелось увидеть дом, где родился и вырос, двор с тополями, где играл с мальчишками, мать, Лилиту. Вот удивятся они и обрадуются! Телеграмму он не стал давать, захотелось без предупреждения явиться и посмотреть, что у них происходит, какая черная кошка пробежала между ними. И так, считал он, будет лучше: реальнее покажется обстановка и оценить ее будет легче, без предвзятости.

Из аэропорта в город шли автобусы, но Михаил нашел такси, чтобы не таскаться с чемоданами. Хотя для себя он взял самое необходимое: штатский костюм, тройку рубашек, туфли, вещей набралось два чемодана — подарки матери и Лилите. Только бы не случилось худшее… Он отгонял эту мысль, а она вертелась рядом, словно рассерженная оса, и жалила в самое больное место. Он все простит Лилите: и редкие в последнее время письма, и ссору с матерью, и даже если она незаслуженно обидела мать, — но одного не простит… Нет, не пойдет на это Лилита, просто у него болезненно разыгралось воображение, навеянное неприятностями по службе, письмом матери. Да и с чего он взял, что Лилита нашла другого? «Видимо, я ошиблась в своем выборе, Лилита оказалась не такой, какой представилась вначале…» — это еще ни о чем не говорит…

Такой вывод и там, в гарнизоне, и здесь, когда он был почти дома, успокоил его и поднял настроение. Он восторгался зеленью крон проносившегося мимо леса, словоохотливо рассказывал шоферу, из какого пекла вырвался, расспрашивал о жизни города, урожае, ценах на рынке.

К дому подъехали, когда во дворе было уже сумеречно — коробки серых многоэтажных зданий затеняли свет уходящего за горизонт солнца.

Михаил расплатился с шофером, поблагодарил за быструю езду и, подхватив чемоданы, зашагал к подъезду. Обратил внимание, что двор пуст — теперь мальчишки лето проводят на природе, в пионерских лагерях, на даче, а когда рос он, было не до лагерей: мать зарабатывала не так уж много, чтобы ему бездельничать целое лето, вот и помогал он ей — то газеты продавал, то почту разносил. Заработок невелик — пятьдесят-шестьдесят рублей в месяц, но к материным ста двадцати добавок приличный; о даче же они и не мечтали…

У соседнего подъезда на лавочке сидели старухи, увидели военного, зашушукались, наверное, кто-то из них узнал Михаила; он поздоровался кивком и поднялся на третий этаж, где была их квартира. На звонок отозвались сразу — он услышал шаги и узнал — материны. Дверь открылась, и мать, растерянная и обрадованная, обняла его за шею, стала целовать. А из глаз текли слезы.

— Ты чего это? — пожурил ее Михаил. — Я приехал, а ты в слезы. Или не рада? — Он поставил в прихожей чемоданы, посмотрел на дверь одной комнаты, другой — в которой поселила мать Лилиту, он не знал. Ни та, ни другая не открылись.

Мать будто не заметила его взгляда, щелкнула выключателем и открыла дверь меньшей комнаты. Из нее дохнуло дорогими французскими духами, на спинке стула он увидел легкое цветастое платье жены, купленное накануне поездки к матери. Кровать была не заправлена — белое пикейное покрывало наброшено небрежно, словно Лилита куда-то торопилась.

— Или у меня разместишься? А я на диване, на кухне.

— А где она? — кивнул Михаил на кровать.

Мать пожала плечами:

— Сказала, что пошла к подруге, на день рождения. Где они отыскали друг друга? Прямо кошка драная: брови выщипаны, ресницы налеплены, на губах и щеках — в палец штукатурки. Ни кожи, ни рожи. Зато одевается — все заграничное. Папа, говорит, во внешторге работает. Вот и спарились. — Мать помолчала, обдумывая, видимо, все говорить сейчас или подождать.

А у Михаила сердце уже сжалось от ревности, он понял: то, что рассказала мать, только цветочки. Ах, как ему хотелось, чтобы он ошибся, он еще на что-то надеялся, и взглядом попросил мать продолжить.

— Частенько твоя женушка стала вечерами разгуливать и являться поздновато. А было, что и не ночевала, говорит, у подруги родители на дачу уехали, а она одна боится, уговорила.

— Может, так оно и было? — неуверенно заступился за жену Михаил — пока из сказанного матерью он ничего не услышал предосудительного: дружба с богатой и модной подружкой, у которой отец служит во внешторге, вечерние прогулки, ночевка — ну и что? В обществе сверстницы ей, конечно же, интереснее, чем со старомодной и сварливой свекровью.