Читаем Штиллер полностью

Как я и думал, он относится легко ко всему, что я говорю, в том числе и к просьбе не считать меня Штиллером.

— Нет, серьезно, не могу ли я тебе чем-нибудь помочь?..

Не впервые возникает у меня жуткое чувство: в человеческих отношениях есть что-то механическое. Даже в так называемой дружбе. Все живое, все настоящее исключено. Зачем мне, арестанту, деньги? Но автомат сработал, функционирует. Наверху опустили имя-внизу выскакивает готовенькое, — ready for use[41] — клише человеческой дружбы, а дружбой (говорит Штурценеггер) он дорожит больше всего на свете.

— Можешь мне поверить, иначе я не сидел бы в рабочее время здесь, на твоей койке!

Битый час играем мы в Штурценеггера и Штиллера, и вот что жутко: игра идет как по маслу. Еще сегодня, через семь лет после последней встречи, и шутки и серьезность Штурценеггера так точно и безошибочно настроены на волну друга, что я (как и всякий другой на моем месте) без труда угадываю, как реагировал бы их Штиллер на те или иные слова прежде, а значит, и сегодня. Минутами это походит на беседу двух призраков: вдруг, казалось бы, без малейшего повода, господин Штурценеггер трясется от смеха, — я не знаю почему. Но он-то знает, как сострил бы сейчас пропавший без вести друг, и мне уже ни к чему острить, ни даже гадать, какова была бы острота Штиллера, господин Штурценеггер и без того трясется от смеха. Не человек — марионетка на невидимых нитях привычки! После его ухода я даже толком не знаю, кто, собственно, этот господин Штурценеггер. И я впадаю в меланхолию еще во время нашей веселой болтовни. Его советы не терять мужества, вей его дружба не более чем сумма рефлексов, относящихся к отсутствующему лицу, которое не вызывает во мне ни малейшего интереса. Я пытаюсь объяснить ему это: напрасно! Все, что я посылаю, так сказать, на своей волне, он не принимает совсем, у него нет антенны, а может быть, он просто не желает включить ее: как бы то ни было — приема не получается, сплошные помехи, они так его нервируют, что он начинает листать мою Библию.

— Скажи на милость, — прерывает он это занятие, — с каких пор ты читаешь Библию?

Как видно, его друг был атеистом и вдобавок отъявленным моралистом, иначе Штурценеггер не стал бы сейчас оправдываться передо мною в том, что за последние годы заработал кучу денег. Я-то его ведь не упрекал! Потом — я снова молчу, а он говорит:

— Да, да, возможно, коммунизм и в самом деле великая идея, но действительность, милый мой, действительность!

Почти полчаса он говорит о Советском Союзе — все то, что пишут у нас в газетах, — назидательным тоном, как будто я горой стою за Советский Союз; сижу, как перед репродуктором, слушаю голос человека, который вещает в пустоту, не видя того, кто случайно его услышал. Откуда ему знать, к кому он обращается? Поэтому ему ни слова нельзя возразить, нельзя ни намеком, ни жестом даже выразить свое согласие с ним. Штурценеггер продолжает говорить, когда я встаю, говорит и когда я, стоя у своего зарешеченного окна, упорно молчу, глядя на осенние, пожелтевшие каштаны. Его без вести пропавший друг (ведь Штурценеггер именно к нему и обращается) был, как мне кажется, коммунистом весьма наивным, точнее, социалистом-романтиком, боюсь, что настоящим коммунистам он пришелся бы не ко двору. Не зная Советского Союза, я могу только пожать плечами, когда передо мною стоит альтернатива: Штиллер или Кравченко. Оба не убеждают меня.

— Кстати, знаешь, Сибилла ожидает ребенка, — говорит Штурценеггер, желая переменить тему, и добавляет: — На днях я видел Юлику, она великолепно выглядит.

— Я тоже нахожу.

— Ну кто бы подумал, — хохочет он, — впрочем, я всегда говорил: она не умрет, если ты ее бросишь, уверяю тебя, я никогда не видел ее такой здоровой и цветущей.

Чего только я опять не наслушался!

— Расскажи что-нибудь! — просит он. — Говорят, ты здорово побродяжничал по свету. Как ты чувствуешь себя здесь, у нас? Мы немало понастроили, ты уже видел?

— Да, — говорю я, — кое-что…

— Ну что ты скажешь?

Отвечаю:

— Я поражен.