От этого опасного положения во мне нарастает жар; в паху начинает пульсировать, хочу я того или нет.

– Ты моя, Сара, – Тристан подкрепляет свои слова резким толчком бедер. – И если мне придется каждое утро погружать в тебя свой член и каждую ночь шлепать тебя по заднице до синяков, то я так и сделаю, лишь бы ты чувствовала меня при каждом шаге.

Я насмехаюсь:

– Ты мной не владеешь.

Он ухмыляется:

– Ну и кто теперь лжет, ma petite menteuse? – Он снова прижимается ко мне, и мои предательские ноги раздвигаются, предоставляя ему больше места.

Наклонившись ко мне, он засасывает мою нижнюю губу, целует меня с зубами, языком и слюной. Небрежно. Грязно. Он делает все то, чего я жажду, но не могу иметь.

– Я убил многих мужчин, – шепчет он, придвигаясь ко мне. – И я помню лицо каждого. Их образы живут во мне – как они молили меня об отпущении грехов.

– Ты ненормальный, – усмехаюсь я.

– Сара, я не убивал твоего отца.

Я перестаю сопротивляться хватке. Тело расслабляется, пока сквозь меня струится смятение.

– Это не так. – Я хмурю брови. – Дядя сказал мне, что это ты. Он…

– Хочет забрать корону, – вклинивается Тристан.

Я бы с удовольствием все отрицала, и следующие несколько мгновений именно так и поступаю. Я перебираю каждую крупицу своей памяти, пытаясь выудить хоть что-то, доказывающее его невиновность. Он так настойчиво убеждал меня в необходимости убить короля мятежников… Но если даже это оказалось неправдой, то возникает вопрос: а знала ли я Рафа вообще?

Мой дядя стал для меня вторым отцом. Но при этом он на каждом шагу нашептывал мне на ухо свои мысли, раздувая пламя ненависти и направляя его в нужное русло. Неужели все эти манипуляции были направлены на достижение его конечной цели?

– Ты стала козлом отпущения, маленькая лань. Той, кто возьмет на себя вину за убийство монарха и проложит им путь к краже короны.

Моя грудь судорожно сжимается.

– Что? – я качаю головой; неверие льется по телу, как ледяной дождь.

Его пальцы прижимаются к моим губам, нежно лаская их.

– Ты ведь знаешь, что я не хочу причинить тебе боль.

– Нет, они бы так не поступили, – повторяю я. – Он бы не стал этого делать. Я его семья.

В то время как я произношу эти слова, истина оседает на моих костях, вызывая мучительную боль.

Какая же я глупая женщина.

В глазах Тристана мелькает сочувствие:

– Теперь я буду твоей семьей, маленькая лань.

В груди тяжелеет, душа изнемогает, но вместе с тем приходит и чувство облегчения, снимающее груз с моих плеч: цепи, связывающие меня с именем Битро, наконец рвутся и разбиваются, падая на землю.

– Поклянись, – умоляю я. – Поклянись могилой отца, что ты говоришь правду.

Тристан накрывает ладонью мою щеку.

– Я клянусь могилой отца, Сара. Я всегда буду говорить тебе правду.

Мой взгляд возвращается к принцу; сердце замирает, пока я рассматриваю его идеальное лицо.

– Ты был искренен, когда сказал, что любишь меня? – спрашиваю я.

Со вздохом он отпускает мою руку и кладет ее на свое колотящееся сердце.

– Всю свою жизнь я мечтал только об одном. О троне. Я так долго строил планы, что уже и не помню, какой была жизнь. И я так близок, Сара. Так близок к победе.

Мой желудок сжимается.

– Но ты… – он облизывает губы. – Ты можешь сжечь все королевство, пока от него не останутся лишь руины, и я с ликованием буду ползать по углям, лишь бы у меня была возможность преклоняться перед тобой.

Внутренности содрогаются от величия его слов.

– Если это любовь, то да, я люблю тебя, – Тристан пожимает плечом. – К тебе я чувствую только любовь.

Сдерживая эмоции, рвущиеся из груди, я поднимаю руку, чтобы убрать прядь волос с его лба. Мое дыхание сбивается, и я знаю, что с моими следующими словами все изменится.

– Я тоже тебя люблю.

Его глаза вспыхивают, член пульсирует между моими ногами.

– И было бы очень обидно не увидеть корону на твоей голове.

<p>Глава 47</p>

ТРИСТАН

– Что рисуешь?

Я отвлекаюсь на голос Саймона и инстинктивно прячу работу, чтобы он ее не увидел.

Он усмехается, и от его зубастой улыбки в груди становится тесно. Я прислоняюсь спиной к коре плакучей ивы, наблюдая, как мальчик опускается рядом со мной, кладет на землю свой игрушечный меч и снова заглядывает мне через руку, пытаясь рассмотреть рисунок.

– Это леди? – спрашивает он, неудовлетворенный моим молчанием.

Я сомневаюсь по многим причинам. И главная из них – Саймону десять лет. У него непроизвольно развязывается язык, и я не представляю, какой будет результат, если он побежит и расскажет матери, что принц рисовал портрет невесты короля. Я понятия не имею, греет ли она постель Майкла, однако в этом королевстве немало людей, желающих получить информацию и использовать ее в своих интересах, какими бы благонадежными они ни казались. А матери Саймона я не доверяю ни на йоту. Тот, кто позволяет бить и издеваться над своим ребенком или не возражает против его долгих прогулок по туннелям, не заслуживает иметь детей.