– Мамеле, послушай-ка! Как только папа услышал про Шошу и Ареле, он стал другим человеком. Он влюблен в свою рыжую, а любовь делает людей сумасшедшими. Папа сказал две вещи, и я хочу, чтобы ты выслушала внимательно, потому что он ждет ответа. Во-первых, он дает тысячу злотых на приданое. Это не так уж много, но лучше, чем ничего. Во-вторых, если ты, мамеле, согласна на развод, то тебе он тоже дает тысячу злотых. Ша! Понимаю, это слишком мало за все годы твоих мучений, но раз вы двое все равно не вместе, то зачем причинять зло друг другу? Ты еще не такая старая. Да, ты не так уж стара, и если приоденешься понаряднее, то вполне сможешь найти подходящую пару. Это его слова, не мои. Мой совет – забыть все зло и прийти к соглашению раз и навсегда.

Пока Тайбеле говорила, лицо Баси исказилось гневом и отвращением.

– Теперь он хочет развестись со мной – теперь, когда кровь моя застыла и кости высохли? Не нужен мне больше муж! Не хочу я никому нравиться! Всегда я жила для вас, дети мои, только для вас. Шоша нашла своего суженого, теперь твоя очередь, Тайбеле. Необязательно ему быть писателем или ученым. Что зарабатывает писатель, ты знаешь? Шиш с маслом он зарабатывает. Пусть он будет торговец, или конторщик, или даже лавочник. Какая разница, кто твой муж? Главное, чтобы он был достойный человек, почитал одного Бога и имел одну жену, а не…

– Мамочка, порядочность еще не все. Нужно что-то чувствовать к мужу, любить его, уметь поговорить с ним. Связать жизнь с портным или конторщиком, а потом погрязнуть в кухне и стирке пеленок – это не для меня. Да что попусту говорить? Лучше подумай над тем, что я вам сейчас сказала. Я обещала отцу ответить сегодня.

– Что, уже? Я ждала дольше. Хо-хо, важный господин! Не раздражайте его, у него есть деньги, а мы нищие. Не получит он ответ сегодня. Садись и ешь. У нас в доме сегодня двойной праздник. Да, мы бедные, но не какие-нибудь там, не из грязи вылезли. И коэн[79] был у нас в роду – реб Зекеле его звали. Твой отец, этот юбочник, может обождать.

– Мамочка, есть такое выражение – куй железо, пока горячо. Ты знаешь отца – у него все зависит от настроения. А если завтра он переменит решение? Что тогда делать?

– Буду делать то же, что все эти годы, – страдать и уповать на Всемогущего. Ареле любит Шошу, не ее платья. Платье можно и на куклу надеть, да. Образованному человеку нужна душа. Правда, Ареле?

– Да, Башеле.

– О, прошу тебя, зови меня мамой. Пускай твоя мать живет сто двадцать лет, но лучше меня у тебя не будет друга в целом свете. Если мне прикажут жизнь отдать за кончик твоего ногтя, Бог свидетель, не буду раздумывать. – И она закашлялась.

– Ареле, нет слов, как все мы любим тебя, – сказала Шоша.

– Вам хорошо, вы двое любите друг друга, но не пытайтесь запродать меня какому-нибудь конторщику, – заговорила Тайбеле. – Если встречу настоящего человека, моя душа откроется ему.

Этим же вечером Бася назначила срок свадьбы – через неделю после Хануки[80]. Она предложила, чтобы я сразу же написал матери в Старый Стыков: там она жила с моим братом Мойше, занявшим пост раввина после смерти отца.

Тайбл, очень деловая и практичная, спросила:

– Где собираются жить молодые? Теперь квартиры на вес золота.

– Они будут жить со мной, – ответила Бася. – Раз я готовлю на двоих, найдется еда и для третьего.

<p>2</p>

Это была величайшая глупость из всех, что я делал, но я ни о чем не жалел. Приподнятого настроения, какое обычно бывает у влюбленных, у меня не было. На следующий день после Йом-Кипура я дал знать на Лешно, что съеду в конце месяца. Я сам обрек себя, возможно, на нищету, но пока еще не на смерть. У меня оставалась комната на четыре недели и немного денег, чтобы дать Басе на еду. Я сам изумлялся своему легкомыслию. Сэма Дреймана уже оперировали в Европейском госпитале на Чистой, и он собирался оставить Варшаву вместе с Бетти для поправления здоровья.

Узнав, что я собираюсь съехать с квартиры сразу же после еврейских праздников, Текла зашла ко мне и спросила, почему я это делаю. Может, меня плохо обслуживают? Может быть, она, Текла, пренебрегла своими обязанностями, забыла передать мне что-нибудь важное? Может, она как-нибудь меня обидела? Впервые я увидел слезы в ее прозрачных голубых глазах. Я обвил ее руками:

– Текла, милая, ты не виновата. Вы все здесь очень добры ко мне. А тебя я буду помнить до последнего дыхания.

– Где же вы будете жить? Или вы собираетесь в Америку с мисс Бетти?

– Нет, остаюсь в Варшаве.

– Плохие времена настали здесь для евреев, – после некоторого колебания проговорила Текла.

– Да, я знаю.

– Если будет война, католикам тоже придется несладко.

– Это верно. Но история народов – непрерывная цепь войн.

– Почему так? Что говорят ученые люди – те, что пишут книги?

– Единственное, до чего они додумались, – что, если не будет войн, эпидемий и голода, люди размножатся, как кролики, и нечего станет есть.

– Разве не хватает хлеба на полях?

– Для миллиардов людей не хватит.

– Почему же Бог не сделает так, чтобы всем хватило?

– Объяснить это я не могу.