Читаем Шолохов полностью

Резник размышлял, вертя в пальцах рюмку. В просьбе Шолохова не было ничего неестественного, если Сенин — его персонаж. В таком мелком деле довольно глупо не пойти ему навстречу. Но такое ли уж оно мелкое? А если на самом деле они старые друзья с Сениным, как это было с Ермаковым? Если цель этого свидания — не только литературная? А вдруг Шолохов под благовидным предлогом хочет сообщить Сенину какую-то информацию с воли или, напротив, получить от него какие-то сведения? Тогда, сказал себе Илья Ефимович, было бы еще глупее отказывать ему. Свидание приобретет значение очной ставки. Никаких дополнительных фактов на Сенина им не нужно, а вот на Шолохова… Неплохая игра может получиться! — мысленно потер руки Резник. Не удалось «прокатить» Шолохова по делу Ермакова, так, может быть, удастся по делу «Союза освобождения Дона»? Только стоит ли испрашивать санкции Евдокимова? Он, вопреки надеждам Шолохова, вполне мог отказать ему, даже если бы Резник поддержал просьбу. Сенин — особый случай… Поэтому звонить Евдокимову не надо, а в случае недовольства с его стороны нарушением правил можно сказать, что встреча была проведена в рамках следственных мероприятий по делу Сенина. Здесь Резник санкции просить не обязан.

— Хорошо, Михаил Александрович, — сказал он, поставив рюмку на стол. — Вы получите свидание с Сениным. Никому другому бы не разрешил, а вам, творцу «Тихого Дона», отказать не могу. Но предупреждаю: на этой встрече будут присутствовать я и стенографист.

— Вот как… — разочарованно пробормотал Михаил. — Я, как вы понимаете, не собирался с ним ни о чем секретничать, но в писательском деле важно, чтобы человек раскрылся перед тобой, а разве раскроется он в присутствии чинов ГПУ?

— Таковы правила, — развел руками Резник. — Любые сведения, сообщенные обвиняемым в столь тяжких преступлениях, могут иметь большое значение для следствия. С другой стороны, нам необходимо следить, чтобы он не использовал вас в качества пассивного проводника информации. Подчеркиваю — пассивного. Сенин прошел хорошую школу подполья, знает, как это делать. В 21-м году он даже прокрался под чужой фамилией в советские органы — был следователем дивизионного особого отдела. С таким ухо надо держать востро! Он может попросить вас: передайте таким-то людям на воле, что я раскаялся в содеянном. Казалось бы, отчего не передать? А на самом деле это никакое не раскаяние, а закодированная фраза. Я не могу брать с вас подписку о неразглашении содержания беседы с подследственным, потому что вы-то как раз собираетесь ее разгласить — в литературном смысле, конечно. В таком случае моя прямая обязанность — разобраться, что в беседе с Сениным подлежит разглашению, а что нет. Вы же, со своей стороны, не должны задавать Сенину вопросы о том, как проходит следствие по его нынешнему делу.

— Да я и не знаю, что это за дело, — сказал Михаил. — Но, между прочим, хотел бы знать. Мне далеко не безразлично, каким путем пошел мой персонаж. Я не буду ни о чем таком Сенина спрашивать, но, может быть, вы мне сообщите о деле то, что считаете нужным?

— Кое-что сообщу, — кивнул Резник. — Но это тот самый случай, когда сведения должны остаться в этих стенах, пока Сенину не вынесен приговор. Надеюсь на вашу сознательность пролетарского писателя.

— Даю слово.

— Сенин создал в хуторах и станицах Верхнего Дона казацко-белогвардейский «Союз освобождения Дона», который пытался поднять мятеж против советской власти, пользуясь недовольством отдельных слоев населения коллективизацией, — с заговорщицким видом сообщил Резник.

«Сведения» эти, если не считать фамилии Сенина, были напечатаны некоторое время назад местными и даже центральными газетами. Михаил ждал продолжения, но Резник молчал.

— И последняя просьба, — сказал Михаил. — Я бы хотел вести запись беседы.

— Это я уже понял. Но и вы, наверное, поняли, что записи ваши, прежде чем вы вынесете их отсюда, должны быть просмотрены нами.

* * *

Резник позвонил начальнику исправдома и распорядился доставить в его кабинет Сенина. Стенографировать беседу он приказал кудрявому Ауэрбаху.

Ввели есаула Сенина. Это был высокий, с могучими сутулыми плечами, лобастый, с тяжелым взглядом глубоко запавших глаз человек. Резник подошел к нему вплотную.

— Вы, конечно же, знакомы с Михаилом Александровичем Шолоховым? — указывая на Михаила, без всяких предисловий спросил он.

Михаил удивленно пошевелился. Ведь он же говорил Резнику, что ни разу в жизни не видел Сенина!

Сенин повернул голову, внимательно, с любопытством посмотрел на Шолохова. Резник не спускал с него налитых кровью глаз.

— Нет, лично с ним я не знаком, — наконец сказал бывший есаул. — Но читал, конечно. И портрет видел в «Роман-газете».

— Среди персонажей «Тихого Дона» есть человек с фамилией Сенин. Речь идет о вас?

— Да, — кивнул Сенин.

— Михаил Александрович хочет поговорить с вами. Надо ответить на его вопросы.

— Отвечу на любые, — с готовностью отозвался Александр Степанович.

— На любые? — прищурился Резник. — Интересно узнать — почему на любые? Вам так понравился роман Михаила Александровича?