Читаем Шизгара полностью

За четыре дня до материнского приезда, вечером двадцать седьмого мая, Алиса (Алиса Олимпиевна) впервые, словно очнувшись, стряхнув меланхолию (а может быть, совсем уже выздоровев, то есть одолев мерзкий кашель), продемонстрировала характер - ликвидировала политинформатора-запевалу. На следующий день для успокоения пришлось неистовствовать гораздо дольше, в тот вечер останки приемника расцветили осколки стакана, а затем и скрыли посудные черепки, пали стулья, обои украсились разноцветными разводами. С этого часа началось ворчание справа и снизу, но апогея соседское брюзжание достигло тридцатого, когда без покаяния был угроблен телевизор, обезображен сервант, сокрушены книжные полки, расчленена настольная лампа и обращен в безмолвную груду проводов и железа верный друг, безотказный "- Дай! - На!".

Итак, получив согласие Мельникова занять в его комнате пустующую (?) койку. Лиса купила в магазине две бутылки проспиртованных помоев, расфасованных по 0,75 литра, пришла и в без того уже обезображенный дом растерзать его окончательно. Надо сказать, с той поры как из-под мышки извлеченный термометр показал тридцать восемь и два. Лиса ничего дурманящего в рот не брала и три предыдущих дня, следовательно, усердствовала в трезвом (если по отношению к ней сие определение вообще уместно) уме и твердой памяти, однако с чувством подавленности, замыкавшим ежедневную последовательность бешенства и удовлетворения, на третий, очевидно, самостоятельно справиться уже не надеялась.

В общем, последний акт безумного хепенинга не занял и тридцати минут. Начался с первым криком: "I'm speed king"- и закончился с последним: "Into the fire".

- В пламя!- завизжал Гиллан, и покорная хозяйской воле "Дайна" въехала в бетонный угол проходной комнаты - зала, блистательно завершив огневой аккорд сиреневой молнией короткого замыкания. Убив музыку, она сдернула алюминий пробки и (пытаясь, должно быть, сим нехитрым способом остановить неуловимое мгновение) выпила разом как минимум половину содержавшейся в бутылке нервно-паралитической смеси, после чего села на пол среди руин и завыла, издала звук, неизвестно какими чувствами вызванный, но очень долгий и жалостливый. Честное слово.

Ночью она явилась к Емеле. Утром к нему постучал Грачик. Остальное ясно, неизвестна лишь малость,- покинув общагу в воскресное утро тридцать первого мая. Лиса побрела к Новосибирскому морю, села на песчаном берегу народнохозяйственного водохранилища, смотрела на далекие острова, слушала перестук поездных колес и гадала: "А не передумает ли мать и на этот раз?" HOW TO CORRECTLY MISPRONOUNCE THE WORD LOVE

Итак, весна закончилась. В полночь последнее воскресенье мая встретилось с первым понедельником июня. Господа церемонно раскланялись.

You say yes, I say no

You say stop, I say go, go, go

You say good bye and I say hello

Небесный маэстро (правящий сезонный бал) улыбнулся и тому и другому:

Oh-La-Di, Ob-La-Da

Life goes on, bra

Впрочем, героям нашего необыкновенного сочинения внимать вселенской мазурке не надо. Увы, май, как известно. у Штучки закончился еще до одиннадцати, а для Емели, Лысого и Лисы тянулся нескончаемый до половины третьего. И все же, когда в предрассветной синеве замерло движение, когда ехидная луна одиноко зависла над верхушками сосен, когда все живое в комнате номер триста девятнадцать угомонилось, впало в беспамятство, еще глядевший в потолок (от усталости и нервного возбуждения забыться немедленно не способный) Мишка Грачик yслышал музыку.

В безбрежном космосе ночи, в торжественной, величавой безмолвности Лысый лежал под клетчатым тонким одеялом (ноги - солдатиком, руки зайчиком), лежал и слушал плывшие к нему откуда-то из бесконечно далекого somewhere сюда в темноту, в этот мрак и безобразие, откуда-то из неведомого, счастливого и светлого, предела звуки "Strange kind of woman":

Her name was Nancy...

...та-там-там... offencive...

...та-там-там... тарам-та-там... for everyone,

вибрировала басовая струна.

I need you, I want you...

...Ту-ру-ту... ту-ту-ту,- откликалась на зов Мишкина душа и оживала, расправляла крылышки, поводила клювом, переступала с ножки на ножку. И мерзости дня уходили прочь, и сладкое чувство скорого полета вновь согревало усталое тело, и в беспросветности ночи заблестели глаза, но не от слез, не от печали и безысходности, нет, вера стеснила грудь, надежда воскресила мечту.

Та-там-там-та-та-там!

Итак, музыка. Шизгара, заказавшая по своему образу и подобию мелодию нашего приключения, отмерившая целые, половинки, восьмушки и шестнадцатые эпизодов, она (позволим себе непозволительное), как гоголевский, всесильный и дьявольский, смех, она одна, властительница сердца и ума, на заре наполняет опустевшее пространство, парит над уставшими и ослабшими своими героями, для дел грядущих их готовя.

Baby you can drive mv car

Yes..."

Beep beep mm beep beep yeh

Возвращает грезы и иллюзии и вместе с ними мальчишескую веру в наоборот, в неправильность правильного, в разумность высунутого языка и в нелепость "пятки вместе. носки врозь".

- Встать!

Сядем.

- Руки по швам!