Стихия, будто рассердившись, решила Им мстить. На Шипке начались морозы, и не с нуля градусов, а сразу с пятнадцати. Грязь в землянках и на тропинках превратилась в ледяные бугры. Обледенела и одежда: мокрые шинели и рваные фуфайки, рваные и мокрые портянки вместе с рваными и мокрыми сандалиями-опанцами, мокрые изношенные шапчонки и рваные, без пальцев, рукавицы и варежки… Волосы и те превращались в грязные сосульки.

В таком состоянии можно пробыть сутки-другие, да еще зная, что потом будет горячая баня или теплое жилье. Солдат на Шипке знал, что никакой бани для него не будет, жилья теплого не предвидится, сменить обувь или одежду не удастся. Это терзало больше самой жестокой турецкой пальбы. Даже турки виделись теперь более милостивыми, чем природа на Шипке.

А дело шло не к весне. Кончался ноябрь, и на смену ему приходил самый свирепый месяц на балканских вершинах. Болгары утверждали, что в это время года Шипку и соседние с ней высоты покидает даже зверье.

III

Командира корпуса Федора Федоровича Радецкого Верещагин застал в его киргизской жаломейке у подножия горы, — рядом с бараками Брянского полка, главным перевязочным пунктом и оперативным бараком. Радецкий нахлобучил на глаза шапку и приглаживал свои пышные усы, Сначала он сморщил свой большой нос, а потом заулыбался.

— А вы кстати, батенька мой! — радостно воскликнул Радецкий. — Для винта нам не хватает одного человека. Вероятно, Василий Васильевич, не откажетесь сыграть одну-две партии?

— Одну, — сказал Верещагин. — И не в винт, а в преферанс.

— А почему не в винт? — Радецкий вышел из-за небольшого походного столика и протянул руку.

— Трое военных и одна «штатская клеенка», играем всяк за себя. А вдруг я одержу победу? — Верещагин улыбнулся.

— Предпочитаю винт, но сегодня уступаю. Против главнокомандующего идти иногда можно, против художника нельзя: изобразит потом таким, что позора не оберешься! — сказал Радецкий.

— Рисую только правду, — ответил Верещагин.

— На правду тоже можно смотреть по-разному. Раздевайтесь и не бойтесь, батенька. Хотя это и Шипка, но она не так холодна. Спасибо киргизам: у них приобрел я это прекрасное жилье. Познакомьтесь: начальник шипкинской позиции и 24-й пехотной дивизии Гершельман. Командир батальона этой же дивизии князь Жабинский.

Верещагин пожимал руки И пристально всматривался в лица игроков — сытые, веселые и довольные. Вдруг подумалось, что все страшные рассказы об ужасах на Шипке — выдумка злонамеренных людей и что там авось все обстоит иначе. Он присел к столику и быстро увлекся игрой, приходя в азарт, радуясь и огорчаясь. Он знал, что Федор Федорович Радецкий заядлый игрок, что рядом с ним может разорваться снаряд и, коль не убьет его, он не прекратит игру. Если партия для него интересна и он выигрывает, его не убедишь перенести столик в другое, безопасное место: а вдруг на новом месте не повезет? Василием Васильевичем тоже овладевала страсть: ему везло и выигрыш сулил быть крупным.

— Вот и приглашай к столу! — недовольно проворчал Радецкий. — Генерала Гершельмана или подполковника Жабинского я сумею обыграть завтра или послезавтра и вернуть свои деньги, а Василий Васильевич соизволит уехать с выигрышем в Габрово или Тырново!

— Могу, — сознался Верещагин, тасуя карты и поглядывая на своих партнеров. Радецкий сильно переживал и смотрел прямо в глаза, будто спрашивая, как долго намерен выигрывать художник, случайно оказавшийся на Шипке; Гершельман только делал вид, что он угнетен: он был лишен страсти и азарта: Жабинский мог из угодливости проиграть Радецкому и Гер-шельману, но не хотел проигрывать заезжему живописцу.

Князь вчера проиграл тысячу, — сообщил Радецкий, заметив удрученный вид Жабинского, — и никак не может прийти в себя.

— Ваше превосходительство, мысли мои там, на Шипке, среди доверенных мне солдат! — с пафосом произнес Жабинский.

— Мыслям-то оно, конечно, легче быть с солдатами на Шипке, чем грешному телу, — по-простецки заметил Радецкий.

— Мерзнут как мухи, — сказал Гершельман, рассматривая карты и понимая, что вист у него не получится и что опять он ничего не выиграет.

— Мухи не выживают и погибают до последней, русский человек крепче мухи и выживет обязательно! — сказал Жабинский, которому пришла прекрасная карта, и он наконец мог обыграть этого везучего художника.

— Да-а~а-с! — задумчиво протянул Радецкий, — Я пас, — объявил Верещагин, кладя карты на стол.

На улице завывала вьюга и крутила снежная метель, здесь, в этой небольшой и уютной юрте, было тепло и тихо. Мерно потрескивающие угольки в походном камине навевали благостное настроение и клонили ко сну. Изредка доносились далекие разрывы снарядов, но и это не отвлекало игроков.

— Намедни ко мне обратился командир Енисейского полка, — сказал Гершельман, приходя к выводу, что дела его и вовсе плохи. — Цифра больных в полку, докладывает полковник, увеличивается ежедневно, бури грозятся уничтожить полк в самый короткий срок. Попросил отвести с Шипкинского перевала.

— И что же вы ему ответили, генерал? — спросил Радецкий.